Разумеется, нетрудно вообразить гораздо более простые решения этой проблемы, но, пожалуй, не так легко будет найти такое решение, которое лучше отвечало бы всем данным, не входя в противоречие с самыми непосредственными очевидностями. Но в соответствии с тем, что нам известно наверняка, мы должны одновременно признать следующее: Данте знал об осуждении Сигера; он заставил св. Фому говорить так, словно и тот знал об этом, заставил св. Фому прославлять Сигера за то, что тот пострадал из-за истин, veri; Данте поместил Сигера в ту же небесную сферу, в какой он прославляет Грациана и Соломона за их различение духовного и земного; он включил этот эпизод в ту часть «Божественной комедии», которая целиком посвящена превознесению чистоты духовного порядка и его отделённости от порядка земного; наконец, сам Данте добивался полной независимости философии как необходимого условия полной независимости империи от Церкви. Таковы факты. Чтобы их объяснить, невозможно ограничиться лишь исторической точкой зрения. Ни св. Фома, представляющий Сигера как блаженного, ни сам Данте, побуждающий св. Фому беатифицировать Сигера, не принимали содержания учения, за которое Сигер был осужден в 1277 г. Тем не менее, у Данте в двух терцинах речь идет именно о Сигере, подвергшемся осуждению и пострадавшем за истину. Возможно ли обнаружить в учении осужденного Сигера нечто, что мог бы прославлять в качестве истины св. Фома, причем так, чтобы это не выглядело вопиюще неправдоподобным[357], и что сам Данте считал существенной истиной, – и что в то же время заслужило бы Сигеру место на небесах рядом с Грацианом и Соломоном? Мы видим лишь один ответ, отвечающий этим условиям: разделение разума и веры, земного и духовного. Вот почему мы можем вполне правдоподобно усмотреть в нем ту причину, по которой Данте поручил Сигеру эту роль.
Итак, из текстов «Божественной комедии» мы заключаем, что: 1) проблема, поставленная беатификацией Сигера, является частью более общей проблемы отношения между духовным и земным; 2) Сигер представляет здесь не содержательный аверроизм, а разделение философии и теологии, подразумеваемое латинским аверроизмом; 3) собственный философский сепаратизм Сигера был в глазах Данте лишь побочным следствием разделения между земным и духовным, между Церковью и Империей, к которому стремился он сам.
Если все это так, то было бы равно ложным говорить как о Данте-томисте, чтобы вывести отсюда его предполагаемую позицию в отношении философии, так и о Данте-аверроисте, чтобы вывести отсюда его предполагаемую позицию в отношении теологии. Кто захочет охватить взглядом все творение Данте, исходя из одного из этих пунктов, тот натолкнется на непреодолимые препятствия. Текст «Божественной комедии» скорее наводит на мысль о Данте – моралисте и реформаторе, берущем на вооружение любые тезисы, которых требует его реформаторство и его мораль. Мы не знаем, кем был Veltro [Пес], и если он был тем, кому предстоит прийти, то, может быть, несколько наивно давать имя этому мессии. Зато благодаря текстам мы знаем наверняка, что Данте с самого начала своего творения возвещает его приход, и мы знаем, какую миссию он на него возлагает: миссию свершения справедливости. Мы даже знаем наверняка, в чем состоит дело справедливости: в том, чтобы упорядочить каждое человеческое устроение, воздав земное империи, а духовное – Церкви. Veltro, спаситель Италии, уничтожит Волчицу – символ алчности, этот корень несправедливости (Ад, I, 100–111). Когда Данте возносится на небо Юпитера, небо мудрых и праведных правителей, эти блаженные духи выстраиваются в фигуру, принимающую форму стиха Писания: «Diligite iustitiam, qui iudicatis terram» [ «Любите справедливость, судьи земли»] (Прем 1, 1). После того, как была образована буква M, последняя в слове terram, они перестраиваются в новую фигуру – имперского орла, символа империи, которая должна наконец обеспечить торжество справедливости (Рай, XVIII, 115–123). Торжество над чем? Над алчностью и несправедливостью. Но над чьей алчностью и несправедливостью? – Папы Иоанна XXII, губителя виноградника Церкви, за который умерли апостолы Петр и Павел (Рай, XVIII, 130–132). Не будем обманываться: речь имперского орла о правосудии выступает здесь строгой параллелью к речам, которые позднее произнесут св. Фома и св. Бонавентура о духовной природе целей Церкви (Рай, XIX, 40–49). Каждому порядку – своя функция. На земле представителем божественной Справедливости par excellence является не кто иной, как император.
Именно этой пылкой страстью к земной справедливости, которую осуществляет империя, нужно, несомненно, объяснять то, как Данте использует философию и теологию. Противник, мысль о котором неотступно преследует его, – это клир, предающий свою священную миссию, чтобы узурпировать миссию императора:
