Таким образом, убедиться в том, что́ Данте презирает больше всего в мире, означает в то же время понять, что́ он ценит более всего: верность властям, установленным от Бога. Это слишком часто забывают, комментируя его творения, и особенно их философское, богословское и политическое содержание. Было бы напрасно пытаться обнаружить того единственного учителя, учеником которого он был. У Данте имелось как минимум три учителя одновременно. В самом деле, в каждом порядке он неизменно признает верховенство того, кто возглавляет данный порядок: Вергилия – в поэзии, Птолемея – в астрономии, Аристотеля – в философии, св. Доминика – в умозрительном богословии, св. Франциска – в богословии любви, св. Бернарда – в мистическом богословии. Вероятно, можно найти и других его вожатых. Не имеет значения, кем они были конкретно, ибо в каждом случае можно быть уверенными в том, что Данте следует за самым великим. Таково, судя по всему, то основание, которого всегда придерживался, делая выбор, единственный по-настоящему подлинный Данте. Если, как нас уверяют, существует некая «объединяющая точка зрения» на его поэму, она не тождественна ни какой-то определенной философии, ни политическому делу, ни даже теологии. Скорее всего, мы найдем ее в присущем Данте глубоко личном чувстве справедливости и в той лояльности, которой оно взыскует. Творение Данте – не система, но диалектическое и лирическое выражение его всецелой верности.
Может показаться дерзостью взяться за сюжет, по видимости столь фривольный, в рамках работы, имеющей серьезный вид. Но я думаю, что этот сюжет составляет самую суть всех споров между эрудитами о реальности или ирреальности Беатриче. За всеми аргументами о. Мандонне (Орден проповедников) кроется изумление перед тем фактом, что благоразумный человек, каким, несомненно, был Данте, мог так превозносить женщину. Это не укладывается в голове. Для безупречного монаха, каковым был о. Мандонне, религиозное призвание имело значимость, не сопоставимую с любовью. Поэтому он считал, что разъясняет «Новую жизнь», когда сделал из Беатриче объект такого пыла, каким может пламенеть духовный человек, оставаясь разумным и не впадая в безумие.
Случай о. Мандонне – крайний, но не единственный. Более того, таких примеров немало. Почти все интерпретаторы, усматривающие в персонаже Беатриче всего лишь символ, занимают примерно такую же позицию; да и другие литературные героини, помимо Беатриче, вызывали такое же недоверие. Возможно ли поверить, что разумный человек мог дрожать, пылать, лишаться чувств, почти умирать из-за девушки, потом женщины, которая никогда не подала ему ни малейшей надежды и с которой он, судя по всему, даже не пытался заговорить? Беатриче умирает, но Данте продолжает ее любить и превозносит выше, чем когда-либо. Данте женится, становится отцом семейства, но по-прежнему любит Беатриче. Все это побуждает нас спросить себя: а мог бы я в подобных обстоятельствах любить женщину с такой же силой и с таким же постоянством? Ответ: нет. Отсюда мы тотчас делаем вывод, что и Данте никогда так не любил никакой женщины. Остается отыскать, что же могло обозначать для Данте женское имя, которое никогда не было именем женщины. Отсюда берет начало та череда Беатриче, которые не были Беатриче: священническое призвание Данте, вера, теология, благодать, империя, францисканская духовность иоахимитов, свет славы, альбигойская ересь или активный интеллект.
К неправдоподобию реальности Беатриче добавляется другое неправдоподобие – универсальность встающей здесь проблемы. Петрарка любил Лауру. Идет ли речь о Лауре де Нов или о другой женщине, и звалась ли она Лаурой или нет, не так уж важно. Важно то, что Петрарка в течение многих лет любил одну и ту же женщину, сначала молодую и в расцвете красоты, потом постаревшую, поблекшую от болезни и многочисленных родов, наконец умершую; любил, несмотря на то, что не только ничего не получил от нее взамен, но даже когда просил о самом невинном утешении, она ему отказывала. В обоих случаях перед нами одна и та же длительная страсть поэта к женщине, которую он воспевает, одно и то же отсутствие плотских последствий этой страсти и, судя по всему, одно и то же согласие любимой женщины принимать любовное прославление, которому, если бы она этого действительно хотела, был бы, вне всякого сомнения, незамедлительно положен конец. Но Лаура в самом деле существовала. В «
