А: Есть. Есть и такие, кто верит в реинкарнацию, но, Боже упаси, им сказать об этом вслух, публично, их просто сана лишат. Они могут сказать об этом в частном разговоре, но никогда не заявят официально. Вопрос в отношении тела тоже требует пересмотра, потому что отвержение тела и его нужд в христианстве неправильно. Все нынешние монахи, например, страдают простатитом. Почему даосские и буддистские монахи им не страдают? Хотя тоже практикуют целибат. Потому что у них есть специальные упражнения, а православным монахам заниматься телом запрещено. Это лишь некоторые примеры. На самом деле таких нестыковок и недодумок много. И, самый большой упрек современному христианству на мой взгляд, заключается в том, что саном священника может обладать человек, не наделенный говоря православным языком, никакими благодатями. В то время как в буддизме, чтобы стать ламой, надо пройти через многие испытания. Конечно, там тоже есть алчные люди, и можно сан получить за деньги. Конечно, и среди даосов шарлатанов хватает. Но это, скорее, исключение, чем правило. А критика сановников – это уже посягательство на святая святых – на церковь, как на организацию. И так одно цепляет за другое, и «наверху» это все равно понимают. И поэтому даже в такие невинные метафизические вопросы никто не станет углубляться.
Но, читая, к примеру, Иосифа Афонского становится понятно, что этот человек, если и не преодолел дуальность до конца, то был весьма близок к этому. Тем не менее, он все-таки не дотянул, потому что сохраняются эти недомолвки: «Господь управит», «Господь послал», (или «попустил»…). В его словах ясно видно, насколько он близок к недуальности, но «домолви» он, сделай еще шаг, преодолей дуальность, и все – впал в ересь. А еретиком быть не хочется. Собственно, это и создает хриситанские страхи. Это очень интересно – показать, как он смотрит: с одной стороны, человек с кристально чистой совестью, а с другой стороны, – все-таки умиротворения и безмятежности внутри себя не достигший, не обретший. И не достигший конкретно из-за этих недомолвок.
Вернемся к мистерии Христа. После того, как мы разобрали саму притчу, становится более понятной ее параллель с христианством. Асанга, который смотрит на собаку, чьи глаза переполнены страданием и в чьей ноге кишат черви, – это Христос: он взирает на человечество, с одной стороны, мучающееся и страдающее от своей богооставленности, а с другой стороны, раздираемое грехами и пороками. И, глядя на эту ситуацию, Асанга испытывает страстное желание помочь, но сделать это можно лишь единственным способом – принеся себя в жертву. Когда Асанга приближается к собаке, чтобы вынуть червей, не принеся им вреда (в другом варианте притчи он собирается вынуть их губами), он тянется к ним, закрыв глаза, но натыкается на пустоту, а когда открывает глаза, то видит Майтрейю. Асанга находит Майтрейю так же, как распятый, воскресший и вознесшийся Иисус находит приют в доме Отца Небесного.
М: А разве Иисус искал Бога-Отца? Здесь же вся притча построена на поиске Майтрейи.
