А: Совершенно верно! … и наткнулся на пустоту. Образ Асанги, натыкающегося на пустоту, показывает нам, что эта пустота не является просто пустотой. Асанга натолкнулся не на чувственную, а на высшую, трансцендентно-имманентную реальность пустоты бардо, потому что именно там сходятся и расходятся все судьбы этого мира. И когда он открыл глаза, он встретился с Майтрейей, как Христос встретился со своим Отцом. После этого Христос получил право и способность забирать души в свои владения по своей собственной воле, то есть приобрел нуминозный характер психопомпа – существа, которое властно над посмертной судьбой души, и первое живое существо, которое испытало на себе это, был разбойник, уверовавший в Него в момент их общей казни – первый, кто умер и оказался под защитой Христа. Впоследствии Христос неоднократно забирал к себе души преданных Ему людей – например, Максима Исповедника, когда Он явился персонально за ним и забрал его из Колхиды, куда тот был сослан.
Это медитация глубочайшей концентрации и сострадания, имеющая далекие и глубокие последствия, прежде всего как интеркультурологический феномен – такое наложение одной на другую двух культурных парадигм, взаимно проясняющих друг друга. Это пример культурного синтеза и пища для дальнейших размышлений.
Д: Но они же попадают в разные бардо: в случае с Христом – это бардо смерти, а у Асанги – бардо медитации.
А: Знаешь, как говорят в Индии: та Ганга Богов, которая благоухает и источает немыслимое блаженство, и та Ганга, которая течет у нас, людей, и та Ганга, которая в мире демонов полыхает адским пламенем и уничтожает все на своем пути, принося бесчисленные муки, – это все одна и та же Ганга. Поэтому та пустота, с которой столкнулся Асанга, и то бардо, в котором оказался Христос, и то инфернальное бардо, из которого Он вытаскивал людей, – это все одно и то же бардо.
Что происходит с Евангелием и мистерией Христа, если посмотреть на них через призму притчи об Асанге? Не с самой мистерией, конечно, а с ее восприятием. Меняется в первую очередь восприятие людей.
М: Как они соотносятся по времени – Евангелие и эта притча?
А: Их разделяет несколько веков. Асанга как реальное лицо был основателем школы йогачары (это примерно IV в., он современник Антония Великого), которая легла в основание тибетской школы Ваджраяны, поэтому Асанга уважаем тибетцами и почитается как одно из шести украшений. Здесь не идет речь о преемственности. Эти две, столь разные на первый взгляд, мистерии друг друга взаимно раскрывают и дополняют.
М: Раскрывают и дополняют только для нас сейчас, когда мы имеем возможность читать и Евангелие, и эту притчу. А если они не пересекаются, то и не дополняют. Их разделяет несколько веков.
А: У культурных феноменов иные сроки. Я не говорю конкретно об этих текстах, но то, что смысл появления культур был заключен в том, чтобы в какой-то момент им было дано встретиться и слиться в новом синтезе, дав начало иной культуре, – в этом у меня нет ни малейшего сомнения.
Самый главный момент нашего сопоставления, который затрагивает, меняет и переплавляет мистерию Христа, заключается в следующем: наибольшему изменению подвергается образ беснующегося народа, то есть – фигура страдающей от червей собаки, если брать аналогию в притче об Асанге.
У: А взгляд Христа на народ претерпевает какую-то эволюцию? Ты говоришь, что он увидел в нем проявление воли Отца. А до этого что Он в нем видел?
А: Я скажу так: я вообще не знаю, было ли в этом мире что-то, в чем Христос не видел бы проявления воли своего Отца.
У: То есть этот взгляд не появился в тот конкретный момент? Он это видел всегда, глядя на людей?
А: Уля, вопрос, который ты задаешь, гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд. Во-первых, в христианстве считается, что лично самому Христу, Сыну Божию, спускаться на землю и воплощаться не было никакой надобности. Если Он это и сделал, то только лишь из любви и сострадания к людям, желая помочь им спастись. И все. Никаких других мотивов у Христа не было и быть не могло.
Однако, с другой стороны, любой взгляд, не говоря уж о ви́дении, есть то, за что надо, грубо говоря, отвечать. Если мы обрели новый взгляд, или, тем более, ви́дение, можно не сомневаться в том, что испытания, призванные подтвердить, достойны ли мы своих новоприобретений, уже посланы и идут нам навстречу.
