Ромулу молчит. Долго. Не меньше пяти минут. Я за это время двадцать раз успеваю почувствовать удушье и вспомнить, что вообще-то болен. Но пить зелья при нем сейчас – это словно демонстрировать «вот, смотри, до чего ты меня довел». Глупо и стыдно. Неожиданно я начинаю чувствовать злость. Снова оправдываться! Но когда я решаю уже встать и просто уйти, предоставив потом заканчивать дело Ричарду, Ромулу заговаривает.
Тогда, на набережной, ты сказал, что соврал… что ты никого не убивал… но ты был с ними, с пожирателями… даже если не правая рука… но ты же не мог не… ты же не мог?
Он отворачивается с досадой, и это жалкое оборванное «не мог» вдруг говорит мне про него все. Мерлин, да он же и вправду в меня влюблен. Он несколько дней не мог отойти от потрясения и все равно цеплялся памятью за мои слова про вранье, все равно пытался оправдать хоть как-то, поверить мне, а не кому-то другому. И тем труднее было ему это сделать, что я сам перед Мартой оговорил себя, и он не знал, верить тому, что видел, или тому, что слышал, и все равно надеялся, что я вернусь и скажу что-нибудь подтверждающее его веру в меня. И его решимость то таяла, то возрастала, а сейчас опять истаяла, и ему страшно до чертиков, что я сейчас ее опровергну. А я схожу с ума, потому что не знаю, что делать. Потому что вот он, близко, только протяни руку – и стоит даже не соврать, а просто умолчать некоторые факты, подтвердить его собственные желания, и он весь будет моим. А я этого хочу так, будто в жизни никогда не желал ничего сильнее. Будто это самое главное сейчас и вообще. Будто это что-то исправит, изменит в моей жизни навсегда. Может быть, то, что разрушилось, когда я столкнулся с Поттером, приехав в Хогвартс. И вопрос только в том, до каких же пределов Ромулу будет таким слепым. Как долго он сможет оправдывать меня. И в какой момент наконец увидит, что сделал в своем воображении красавицу из чудовища. А ведь он совсем не глуп, должен же он это увидеть когда-нибудь. Так почему бы не сейчас…
Я не расскажу, я покажу, - говорю я. И собственное спокойствие пугает меня. Я всегда был мастером разрушать собственную жизнь, вот и сейчас – решился и как отрезало, никакой жалости ни к себе, ни к нему. Я никогда не буду больше ждать, пока меня бросят.
И я показываю, напрямую, как бывало с Альбусом, только чуть больше усилий, все-таки Ромулу не легиллимент. Не всю стычку в Лютном, на это времени нет, у меня сегодня дежурство, но ключевые сцены, и Вим Дедуко, все из того, что могло бы заинтересовать его до появления Риты.
Когда я заканчиваю, он абсолютно безэмоционален. Не то чтобы я ожидал, что он прикажет мне убираться, но по его лицу ничего нельзя прочесть. И это пугает.
То есть, ты знал, что твое заклинание их убьет, - наконец уточняет он, и у меня от его спокойствия мурашки по коже. Такого я его еще не видел. И я вдруг понимаю – он мог бы убить меня. На дуэли, в схватке – мог бы.
Да. Я знал, что оно их может убить, - смотрю ему прямо в глаза.
Он кивает.
И так же раньше? Ты… люди умирали раньше после?.. ты зельевар, значит, если ты был пожирателем, наверняка темные зелья, яды… еще что-нибудь.
Кажется, я ошибся, и он смотрел на все это куда более трезво, чем я предположил. В этот момент я понимаю, насколько недооценил его, не разглядел за юношеской порывистостью чего-то более серьезного. И эта рассудительность, это спокойствие, даже холодность вдруг самым непостижимым образом дает мне надежду. И что-то ломается во мне, и я верю… начинаю верить, что он поймет. Поймет даже то, что я сам не до конца понимаю.
И я рассказываю. Я действительно вдруг рассказываю все, по крайней мере то, что можно рассказать. Про то, как бредил идеями Лорда и ненавидел отца, про то, как интересно было с Люциусом, про то, как я гордился, что меня выделяли, и про то, насколько мне было плевать на остальных. И как Лили пыталась спасти меня, но не преуспела. Как я варил яды для Лорда, как позволил заклеймить себя. Как вовсю делал пожирательскую карьеру, а потом случилось пророчество. Как погибла Лили, а я не смог сделать ничего, чтобы ее спасти.
Рассказываю и понимаю – как глупо было надеяться, что он поймет. Это все невозможно понять. Чтобы понять такое, нужно простить, а такие вещи не прощаются.
А он слушает внимательно, с ровным выражением лица, не перебивая. А я, между тем, опускаю глаза все ниже. Закончив же рассказ, вообще встаю и отхожу к окну. Я не могу, не могу его видеть. Хуже, чем перед Лордом гневающимся стоять, честное слово.
За окном – темная улица, редкие глаза неразбитых фонарей и в кои-то веки клубы наползающего невесть откуда тумана. А за спиной – молчание размером со всю ночную громаду Хогвартса, и мне кажется, что никакая сила не заставит сейчас меня обернуться.
Северус, - говорит вдруг Ромулу, вставая и постукивая пальцами по стулу.
