Я смотрю на него, совершенно не понимая. А он обходит стол и подходит ко мне. Все ближе, а потом подступает вплотную и обнимает меня. И я в ступоре, я еще не отошел после того, что вывалил на него, а он прижимается все сильнее и говорит, пряча лицо мне в мантию:
Как же я рад, что ты вернулся.
И я тогда решаюсь и осторожно касаюсь ладонью его спины. Футболка мокрая. А я все еще поверить не могу, что вот он - в моих руках. Что после всего услышанного он позволяет телесный контакт.
А он, выпутавшись из моих рук, бросив на меня короткий взгляд и на секунду спрятав лицо в ладонях, говорит вдруг, отводя глаза в сторону:
Возьми меня.
И я вновь не сразу осознаю, что он говорит. Я все еще слишком там, в том, что я делал и чему нет оправдания, и я просто не могу понять, как он может… Ну не может же он настолько меня оправдывать?! И вдруг я понимаю – ему нет нужды меня оправдывать. Понимаю, что так тоже бывает. Что он не влюблен – любит. А для любви виновность или невиновность неважна.
Это не укладывается в моей голове. Ни это, ни то, что он просит взять его. Прямо здесь, сейчас. До дежурства остается час, но даже не в этом дело. Я просто не готов. Потому что вдруг понимаю – это что-то, что гораздо больше всего, чем когда-либо было. Слишком всерьез. Это не то что с Фелиппе - просто отвлечься. Это не то что с Альбусом - быть с ним, стараться продлить это изо всех сил, но все это время знать, что настанет день, когда все будет кончено, знать, что это никогда не превратится в нечто законченное и полноценное. Ромулу будет принадлежать мне, но и я буду принадлежать ему. Это как разрушение, потеря себя, взамен которой можно приобрести нечто большее. И это страшно. Потому что сРомулу – это навсегда.
Возьми меня, - сдавленно говорит он. – Хочу почувствовать по-настоящему, все… тебя. – И восклицает: - Не могу больше без тебя!
И в этом отчаянии – весь он прежний, но я его знаю уже совсем другого. И Мерлин знает, каким узнаю еще. В одном – целый мир. Раньше я не понимал этого выражения, а теперь – вот же оно. И этот целый мир – мой.
Он переплел пальцы и сдавливает их так, будто сейчас сломает. Я расцепляю их и беру в свои. Потом целую его в левую ладонь и чуть выше – в запястье. Он смотрит напряженно, ожидая ответа.
Я качаю головой. Этого не должно быть. И не может. Я же помню про плату. Как это еще иначе может быть, если только он не пострадает из-за меня?
Ты женат, - напоминаю я. – И ты ведь на самом деле не хочешь изменять жене.
Я уже изменил, - напоминает он с досадой, как будто разговаривает с маленьким. – Ты же сам меня хочешь! Хотел тогда!
Ты не понимаешь, чего просишь. Меня могут убить в любой момент, а ты потом…
Да. Но тогда у меня будут воспоминания. И ты видел Марту. Она ведь не оставит меня в покое. Ты не знаешь, что она сделала с Эухенией. Думаешь, что ей не взбредет в голову повторить это со мной? А так по крайней мере в первый раз я… – Он вдруг вскидывает голову в гордом и отчаянном, и очень аристократическом жесте: - Ты хочешь, чтобы я встал на колени и умолял тебя? Что ж, я буду.
И этого я уже не могу вынести. Он соскальзывает на пол мне под ноги, и я ловлю его, поднимаю, опираясь на подоконник, опрокидываю на себя. Прижимаю к груди, чувствуя, как под футболкой частит его сердце.
Ты пожалеешь потом, - шиплю. Но я уже сдался. Я всегда перед ним сдаюсь. С самого начала это было ясно, только я отрицал до последнего, упрямый осел. Но какому человеку захочется, чтобы им вертел мальчишка намного моложе?
А он целует меня, влезает в рот своим языком, черт бы его дери, отнимает остатки разума. Руки его стаскивают с меня мантию, я и не замечаю, что он творит. И когда только успел разделаться с пуговицами сюртука? Я сам без магии с ними не справляюсь.
Потом, когда воздуха перестает хватать, мы наконец отрываемся друг от друга, но тут же оказываемся в кресле. Он оседлал меня, упираясь пахом мне в живот, и его горячая, влажная спина вздрагивает под моей ладонью. А он начинает ерзать, поднимаясь и опускаясь, и если бы у меня была еще душа, в этот момент я готов ее отдать только за то, чтобы все это длилось. Он распустил волосы, и они лезут мне в рот, в нос, но они смешиваются с моими волосами, и он тоже это замечает, и запускает в них пальцы, начиная смешивать специально, и я ловлю его пальцы, и сплетаю их с моими. Наши волосы зажаты между ними, это больно и мне, и ему, но мы не двигаемся, смотрим друг другу в глаза, а потом, невзирая на боль, начинаем целоваться. Потом обхватываем друг друга руками, и просто так сидим. И я его ужасно хочу, так, что, кажется, в брюках все к драккловой матери сейчас лопнет, член разнесет на мелкие ошметки, но прижимать его к себе, вот так чувствовать тело к телу – гораздо важнее.
