Наконец он слезает с меня и тянет за руку, и я послушно иду вслед, переступая через горы вещей. В длинной, узкой спальне все тоже разбросано, на постели валяется скомканное одеяло, Ромулу отбрасывает его и раздевается, кидая вещи прямо на пол – быстро-быстро, будто боится, что я передумаю. Но мне кажется, невозможно передумать, хоть раз прикоснувшись к нему.
Потом он ложится на постель, и, перехватив мой озабоченный взгляд в сторону часов, раздвигает ноги, предлагая всего себя. Я тоже стаскиваю наконец и брюки, и рубашку, и ложусь рядом, веду ладонью по крохотным, но вызывающе торчащим коричневатым соскам – между ними несколько серебристых волосков, а в волосах ни одной светлой пряди, так странно, что он начал седеть с груди. Ромулу ерзает нетерпеливо и тянет мою руку вниз, к недлинному, но совсем не тонкому члену. Но я решаю - губами.
Никто не накладывал очищающих, и я чувствую его естественный запах. Мальчишка, который весь день провел в тесных джинсах и потом не мылся. Это должно бы отталкивать, тем более меня, с моим-то носом, но почему-то все наоборот. Я слизываю с его члена дневную грязь, стараясь не думать о том, что я делаю, беру так глубоко, как только могу. Я должен сделать все, чтобы он никогда не пожалел. Он вцепляется мне в волосы и тоненько стонет, но потом так требовательно говорит: «Северус!», что невозможно не повиноваться. Отпускаю его с сожалением, я бы бесконечно трогал его, целовал и брал в рот все, что можно взять в рот, но он хочет другого. И время, чертово время…
Когда я сгибаю его ноги, а он глазами указывает на крем на комоде, я на секунду чувствую стыд при мысли о его жене, но потом заталкиваю все это куда-то на самый край разума – в конце концов, он взрослый, он сам так решил. Я знаю, что, возможно, буду винить себя потом. Но не сейчас. Слишком велико искушение почувствовать – каково это, когда тебя любят.
Подготовка не получается - он торопит меня и насаживается, и морщится от боли, но все равно упорно подается навстречу. И я никак не могу его осадить. Он просто неуправляем сейчас. И все мои иллюзии, что я могу сделать все так, как надо и как лучше, рассыпаются в прах. Но подспудно я все время чувствую: что бы я ни сделал, это будет для него как надо. И это придает мне смелости.
И когда я вхожу - он узок и совсем не раскрыт, и у меня бы на его месте сейчас летели искры из глаз, и я вижу, чувствую – ему больно, но он не издает ни звука, и когда я пытаюсь остановиться, замедлиться, изо всех сил подается тазом вперед. И я ругаюсь сдавленно, а он прижимает меня к себе и шепчет:
Да, все так, хорошо. Наконец-то хорошо.
И если бы я не любил его уже, я полюбил бы его сейчас, когда он обвивает меня руками, с этой горячностью того, кто хочет все попробовать, и безумной доверчивостью – обвивает меня, чудовище, забывшее, что оно чудовище. Но он обнимает меня, молча и так сильно, и одновременно так заботливо, как будто это у меня первый раз и он во мне, а не я в нем, и как будто это меня стоит защищать и беречь, и я действительно забываю, кто я и что я, и начинаю верить, что все правильно и хорошо, и только чувствую его всем собой, а потом раскачиваю его, сначала потихоньку, а потом так, что уже почти не понимаю, что творю, и как ни стараюсь быть бережным, все равно не могу не забыться.
Когда все заканчивается, и он, содрогаясь всем телом, несколько раз вскрикивает, а я рвано выдыхаю в ответ ему в рот и, обвалившись на него, прихожу в себя, то тут же пытаюсь выйти, но он обхватывает меня крепче и снова шепчет мне в самое ухо:
Северус, как хорошо. Как же хорошо.
И это «Северус» - это так важно сейчас, как будто за всю жизнь не было ничего более важного. А потом, когда я все-таки выхожу, осторожно, медленно – его пальцы там, размазывают мою сперму по покрасневшему анусу. И когда я это вижу, меня словно пронзает током всего, пах, живот, грудь. В этом его движении нет ничего непристойного, или он так чист для меня, я не знаю, но он словно бы снова так соединяет меня с собой, и это соединение длится и длится. И я понимаю, что я с самого начала это знал. Тогда, когда увидел его впервые, уже знал, что он предназначен мне, я всегда это чувствовал, просто боялся поверить, потому ли что он был маггл, или потому что совсем мальчишка, или потому что так опасно со мной, или потому что я так хотел продолжать эту нервную, с вечными недоговорками, с вечным ожиданием, что вот-вот грядет катастрофа, связь с Альбусом, – уже не важно. Важно, что признался наконец, будто признался в собственной ориентации. Да, влюблен в мальчишку, который младше меня на двенадцать лет. И который – в этом я сейчас уверен – никогда не разлюбит. Потому что то, что между нами – сильнее всего.
И эта мысль и потрясает, и одновременно я чувствую странное спокойствие. Так обычно бывает, когда долго ждешь чего-то плохого, на что ты обречен, и оно наконец сбывается. Может, бывает хоть немного обреченности и на хорошее?
