Ромулу усмехнулся. Он думал, что дошел до крайней степени отчаяния, когда Эухения чуть не погибла и впала в кому, и после, когда рассорился с братом, но те дни, которые последовали за его расставанием с Северусом после нападения Марты, стали настоящим адом. Разговор с Эухенией в вечер после чтения завещания, казалось, помог ему, но едва Ромулу вышел от нее, как его снова накрыло. Эухения ведь не знала и малой части того, что он знал о Северусе. Она могла говорить все, что угодно, но верить Пожирателю!.. Достаточно вспомнить то, что рассказала о своем отце Мартина. Обсуждать же с сестрой все это еще раз, и тем более открыть ей правду, у Ромулу не хватило духу. Быть может, он не поговорил с ней, потому что не сдержись она и напомни, например, о том, что Северус был среди тех, кто пытал крестного, он не вынес бы еще и ее негативной реакции ни в свой адрес, ни тем более в адрес Северуса. Всего случившегося уже было достаточно.
Конечно, Ромулу аппарировал домой по вечерам. В Лондоне все напоминало о том, что до Северуса чуть ли не рукой подать. Кухня напоминала о совместном ужине, спальня – о просмотре кино. Вид из окна – о сексе под деревьями, о самой большой близости в его, Ромулу, жизни, о близости, которая также закончилась самым большим ужасом. Здесь, в Толедо, Рита не трогала его. На самом деле она давно уже оставила попытки взаимодействовать с ним как-то больше, чем дружески. Он понимал, что под ее внешней доброжелательностью таится большая боль, но он не мог теперь заниматься этой болью, как сделал когда-то, – его собственная была слишком велика. И когда почти каждый вечер на неделе Рита, несмотря на то, что явно уставала в аврорате, уходила на охоту с доньей Мирой, Ромулу, осознавая все свое малодушие, говорил: «Да, если ты хочешь этого… если это тебе необходимо». Он бы не удивился, если бы охота оказалась враньем, но он не хотел думать, чем бы Рита могла заниматься вместо этого. Не хотел думать не потому, что Рита могла бы изменять ему, нет, он был уверен, что нет. Но потому, что если это не было охотой, значит, это было еще чем-то более опасным, и на это ее не толкал никто другой, кроме него. И все эти ее попытки освободить пространство были в конечном итоге бессмысленными, потому что, проводив ее, или вернувшись уже в пустую комнату, он торопливо давил в себе муки совести и снова сбегал из дома - аппарировал в Фуэнтэ-Сольяда и там садился, свесив ноги, на парапет над озером, или уходил на единственно огороженный чарами кусочек берега, под сосны, и, устроившись по-турецки на песке, до самой темноты смотрел на подернутую мелкой рябью воду. Смотрел и думал про Северуса. Мучительные попытки оправдать, неверие самому себе, бесконечное прокручивание в голове диалогов… То ему казалось, что он нашел подходящий повод для оправдания, например, что тогда в резне в переулке Северус явно защищался и даже спас Риту, и что именно ему принадлежали те рецепты, по которым делались лекарства для Марии Инессы, а плохой человек не стал бы делать лекарства, и все казалось таким логичным, и все становилось на свои места, то вдруг какой-то, словно бы нечаянно закравшийся в его голову, аргумент разбивал все его доводы в пух и прах, так, что не оставалось даже тоненькой ниточки надежды, и в этот момент озеро казалось единственным, что способно было принести облегчение, казалось самым лучшим выходом. Он не знал, каким чудом удержался на краю. Быть может, мысль о том, что Мария Инесса и Эухения не должны потерять большего, остановила его. Его долг сына и брата продолжать жить и встречать все, что придет, с высоко поднятой головой. Вильярдо трусливы, но он не станет самым трусливым Вильярдо, он выдержит всю свою боль, как выдерживают ее другие. В конце концов в четверг Мартина остановила его на лестнице, сжала руку, и он разрыдался на ее плече, и ему полегчало. Собственно, с четверга как будто начался подъем. Северус оправдывался почему-то гораздо быстрее, гораздо логичнее и чаще. А потом, в понедельник Ромулу вдруг взял и остался в Лондоне, будто почувствовал – сегодня, сейчас.
Теперь, когда Эухения говорила о Рите, воспоминания об этом кошмаре всплыли в его голове, и Ромулу вдруг почувствовал, что его чаша переполнилась. Что когда раздирает так, единственный способ вынести все – сказать правду, и пусть все горит огнем.
Нет, все не так… - возразил он, чувствуя, как внутри нарастает какое-то ощущение правильности пополам со злостью. - Я не был с ней несколько недель. И я бы не смог с ней быть. Да, я с ним, - добавил он с вызовом, вскидывая голову. – Я с ним, и это вряд ли изменится.
Мне плевать, что вы все сразу поймете про то, что я снизу. Плевать. Плевать.
Эухения, успокаивая, накрыла его руку своей.
Все очень сложно, да?
Нет, это совсем не сложно, подумал Ромулу, и вы увидите это, особенно когда вам всем станет известно, кто это такой. Здравствуйте, позвольте вам представить Пожирателя, из-за которого ваша дочь и сестра лишилась магических сил.
Это потому, что он маггл?
Нет, - он усмехнулся, - все еще хуже.
Он что, беглый каторжник?
