Нет конечно! Он учитель.
Женат?
Нет, все-таки лучше не спрашивай, - сказал Ромулу. Он чувствовал одновременно и силу от того, что решился рассказать об этом, и что-то похожее на ужас от того, что творил.
Ладно. А что ты скажешь крестному?
Даже не знаю, Хен. Я уже давно не был на исповеди, и, по правде говоря, не представляю, как на нее идти. Поэтому сейчас моя задача – не попадаться крестному на глаза.
Но рано или поздно тебе придется объясняться с ним и с Ритой, - с тревогой заметила Эухения.
Я знаю, - с досадой ответил Ромулу. Он и сам ощущал тревогу, и весь внутренне сжимался, думая о Грегори. Нет, крестный никогда не вредил ему, наоборот, делал для него все, что мог, лишь изредка одним-двумя словами напоминал о долге перед семьей, и совершенно ясно, что это было вызвано заботой. Кроме того, Ромулу никогда не слышал от него гневных отповедей в сторону Эрнесто, хотя, вероятно, тоже принимал его первые исповеди, да и Ромулу тогда ему рассказал. Возможно, это мнение – что крестный ненавидит гомосексуалистов – возникло из-за того, что все они знали про то, что на самом деле случилось с ним в плену, возможно, казалось само собой разумеющимся, что после этого подобные отношения можно только ненавидеть. Или, возможно, когда-то давно Грегори все-таки сказал что-то по их поводу, но в жизни Ромулу было слишком много событий (все время от чего-то бегая, он очень старался, чтобы в ней было много событий), чтобы вспомнить, что именно и когда именно, сейчас. Но, Ромулу чувствовал, даже если забыть о гомосексуальной составляющей, известие о его связи с Пожирателем, пусть бывшим, станет для крестного большим ударом. А Ромулу было бы проще перенести гнев, чем боль.
Тем более если это боль человека, который был для него больше отцом, чем собственно отец. В этом-то и была разница, усмехнулся про себя Ромулу. Леонардо огорчали только болезни детей, ему было все равно, что они чувствуют. Он любил их, но, как правило, прятал голову в песок, если речь шла о чем-то серьезном. Крестный никогда бы так не поступил.
Вынырнув из мыслей, он заметил, что Эухения все еще смотрит на него, словно ожидая чего-то.
Вот поэтому я сначала поговорю с мамой и Ритой, - сказал он.
Мне кажется, это очень хорошая идея, - согласилась Эухения. – Только сначала все-таки с Ритой, это в первую очередь ваше внутрисемейное дело, - не удержалась она от напутствия.
Ромулу только вздохнул про себя. Он покачал головой, сам не понимая, что хочет этим сказать. Эухения кивнула. И он в который раз почувствовал ту связь, которая была между ним и сестрой. Слова были, на самом деле, не важны.
Он попрощался и уже хотел было дизаппарировать, когда та же связь остановила его.
Что-то не так, - сказал он, вернувшись к Хен.
Та подняла голову.
Я не знаю.
Что-то еще случилось? Вы поссорились с Гжегожем?
Эухения покачала головой.
Нет. Все хорошо. Но это-то меня и пугает. Я словно чувствую какую-то тень, что-то неуловимое. Я давно это чувствую. Еще до Марты. Словно кто-то стоит за моим плечом, - она сглотнула, - и выжидает. А в последнее время это сделалось сильнее, острее. Ты этого не замечаешь?
Нет, - ответил Ромулу, думая, что не удивительно и почувствовать, при такой-то дерьмовой жизни. – Ничего такого.
На этот раз попрощавшись окончательно, он дизаппарировал и оказался в дальнем конце пустынного монастырского двора. В очень дальнем - за ближайшим каменным строением как раз заканчивалась граница чар, которые обычно скрывали монастырь от магглов, а сейчас и от магов-прихожан. Ромулу осторожно выглянул из-за угла, рассматривая трехэтажное здание, примыкавшее к церкви. Окна во втором этаже были открыты, а шторы распахнуты, и это означало отсутствие хозяина комнат, любившего тепло и полумрак. Ромулу удовлетворенно выдохнул. В последние месяцы Грегори бывал здесь редко, но все же бывал, а Ромулу меньше всего хотел сейчас наткнуться на крестного.
