Я знаю, - Гжегож поднес ее руку к губам и несколько раз очень нежно поцеловал пальцы. Потом притянул Эухению к себе, сжал сильнее, чем, наверное, когда-либо, и принялся губами перебирать ее волосы. – Я знаю. Но я обещаю – скоро все изменится.
И она ему поверила. Это чувствовалось. Как будто действительно случилось что-то очень важное. И очень хорошее. Она никогда не чувствовала, чтобы он был так спокоен, как сейчас. Никогда не чувствовала в нем такой внутренней решимости. И та беда, и боль, которые создавали в нем надлом, делали его хрупким, тоже исчезли. Рядом с ней сидел мужчина, полный огромной внутренней силы, мужчина, который ее любил и который готов был землю перевернуть ради нее. И Эухения сейчас понимала, что поэтому она его и выбрала – он был достоин ее.
Вернувшись в замок, они разошлись – Гжегож отправился в Толедо, гостевые комнаты в замке пока не были отделаны. Кроме того, в Толедо Гжегожу удобнее было присматривать за дедушкой и Мором.
Эухения поднялась к себе – в спальню, которую она делила с Полиной Инессой на третьем этаже. Это была не та комната, где они жили раньше. В той осталось слишком много неприятных Полине Инесса воспоминаний, и Ромулу решил ее не отстраивать, отстроить только соседнюю и позднее построить еще одну такую же комнату прямо над ней. Пространство здесь смещалось так хитро, что в окна комнаты можно было увидеть и сад, и долину слева от него, и справа от него - даже кусочек озера, хотя на самом деле они смотрели всего лишь в одну сторону - на службы и сад. Это было подарком Ромулу. Он любил совмещать несовмещаемое, но обычно ему негде было развернуться. Впрочем, сейчас окна закрывали тяжелые шторы – наверное, чтобы духи не разглядели бардак, творившийся внутри. Вещи, книги, одежда, вытряхнутая из шкафа, и ящики – все это как попало было свалено посередине, и разбираться с этим никто не хотел.
Полина Инесса полулежала на своей кровати в глубине комнаты, в пижаме, и смотрела перед собой.
Я все думаю про стержни, – сказала она, когда Эухения принялась расшнуровывать платье. – Как они образовались? Почему они торчали внутри? Он сам себя проклял?
Как ты справляешься? – спросила Эухения.
Очевидно же, что я НЕ справляюсь, - отозвалась Полина Инесса. – Если он проклял сам себя, то мы никогда не поможем ему.
Но теперь он хоть не тянет из тебя силу.
Вот именно. Но мы связаны, и эту связь просто так не отменишь.
Эухения была другого мнения о том, можно или нельзя отменить эту связь просто, но переубеждать сестру вряд ли бы помогло. Поэтому она сказала:
Да ну его! Он темный волшебник, и, судя по тому, какие заклятья он использует, он убил кучу народу. Ладно еще, когда он в беде и тянет энергию рода, но зачем сейчас о нем думать? Я не понимаю.
Полина Инесса не ответила.
Эухения взбила подушки и принялась рассказывать про вечерние гуляния по Мадриду, подслушанный разговор в саду и посиделки с Гжегожем. Она не надеялась на ответ, просто хотела чем-то заполнить неловкую тишину, но Полина Инесса неожиданно отозвалась.
Да, он очень доволен, - сказала она. – Это и по его ауре видно.
Значит, твоя магия снова с тобой?
Она тут же выругала себя за бестактность.
Я вижу ауры, - угрюмо согласилась Полина Инесса. - Аура Гжегожа постоянно колебалась, особенно в твоем присутствии. Сейчас она очень ровная. Я, - она схватилась рукой за лоб, - что-то хотела сказать тебе, но никак не могу вспомнить. Это что-то очень важное…
Ну раз важное, значит, вспомнишь, - Эухения вытащила из короба с бельем первую попавшуюся ночную сорочку и пошла в ванную. Она только и делала сегодня, что выясняла что-то важное. Ей очень хотелось больше ничего не выяснять.
Но даже, когда тело расслабилось под струями горячей воды, ей не удалось направить мысли в более спокойное русло. В голове смешивалось слишком много всего – и сегодняшняя история, и Вильярдо, который никак не хотел от них отставать, и все люди, забывшие эпизоды из истории, и Полина, которая забыла что-то важное, и собственные видения, которые она, Эухения, тоже забыла. И сказанное как-то Полиной: «Из всех остальных только ты можешь чувствовать то же, что и я».
Эухении тоже теперь казалось, что она упускает что-то важное, что-то перед самым носом.
