И в этот момент меня вышибает из картины – я просыпаюсь. Стою на коленях на полу, камин погас, и в комнате холод и полная темнота. Дотягиваюсь до стола, нащупываю бутыль и опрокидываю в себя все, что осталось. Становится немного теплее, но не сказать, что менее мерзко. Господи, я чуть не убил его. Если бы неизвестная вода не нашла меня, я бы не решился использовать свою. Или… все это сон? Нужна вода, и вот она оказывается под рукой… Ну да, конечно, в жизни стихийные маги такой силы попадаются на каждом шагу, стоит только выйти в Косой переулок.
Развожу огонь, и это последнее заклинание, на которое меня хватает. Если это сон, тогда какого тролля я вымотан так, будто по мне целый час бегало стадо громамонтов?
Встать удается далеко не с первого раза. Мне нужен Альбус! Зову Донки, но чертов эльф не откликается. Эльфа Анабеллы я ей вернул, а имя школьного эльфа, как назло, вылетело из головы. Вместо Патронуса из палочки вырывается жалкий дымок. Тонизирующее помогает ощутить себя более приемлемо, но уже понятно, что это ненадолго. Такой выброс силы восстанавливается далеко не сразу.
Первым я бы, конечно, обратился к Хенрику, но тот на каком-то конгрессе. Из камина в гостиной Альбуса почти выползаю. Кое-как цепляюсь за диван, встаю. Я сегодня мастер идиотских поступков. Не выпей я столько, или хотя бы не принимай я алкоголь в последние полчаса, можно было бы еще порцию тонизирующего, а так – слишком большой риск.
Кабинет Альбуса – оазис покоя. Привычно стучат приборы и летают пылинки в солнечных лучах. Фоукс дремлет на насесте, лениво тянет голову в мою сторону, когда я прохожу мимо, но затем прячет ее обратно под крыло. Дверь в спальню выглядит едва отличимой от каменной стены. Бормочу все мыслимые проклятья и пинаю ее ногой.
Это несомненно поможет, - ехидно замечает Блэк.
Тебя забыли спросить.
Подожди, - доносится участливый женский голос с другого конца кабинета. – Он теперь всегда возвращается.
«Теперь всегда возвращается» - это уже лучше. Только ждать я не собираюсь. Мне нужно срочно попасть в Толедо.
Стоять совсем тяжело, и я сажусь на ступеньки: переждать минут двадцать и можно будет уже тонизирующее. А там – добраться хотя бы до Филиуса…
Прихожу в себя от того, что Альбус трясет меня за плечо. Вскакиваю и тут же валюсь на него. Сил по-прежнему нет, хотя, судя по опущенным шторам, уже как минимум вечер.
Северус, мальчик мой? – Альбус удерживает меня.
Мне нужны два портключа, один в Милан и другой в Толедо.
Если Фелиппе, который может проводить меня к Ромулу, не окажется на месте, я, вероятно, смогу узнать, где живут Вильярдо, на совиной почте. А если и нет, то сову из Толедо он получит (и ответит на нее) гораздо быстрее.
Нет.
Нет?
Что ж, мы вернулись к тому, с чего начали.
Не в том смысле, Северус. Я полагаю, у тебя есть серьезные причины беспокоиться о нем, но ты сейчас не перенесешь даже парную аппарацию, - он взмахивает палочкой, окутывая меня сиянием диагностических чар, и кивает сам себе. – Полагаю также, что визит работодателя вызовет меньше вопросов. Подожди-ка…
Альбус неожиданно отпускает меня, стремительно поднимается по ступенькам и открывает окно. В кабинет врывается сова. Непонятного цвета, мокрая, грязная, и, судя по тому, с какой яростью она набрасывается на один из альбусовых приборов на столе, очень голодная. Альбус подсовывает ей вазочку с печеньем, но сова, метнувшись к нему, не подпускает к себе. Руки Альбуса мгновенно покрываются кровью.
Он отступает и вдруг начинает улыбаться.
Это тебе, Северус, - говорит.
Я делаю шаг к сове, и она мгновенно перестает бушевать, садится мне на руку и спокойно позволяет отвязать конверт, на котором, кроме моего имени, проступает почтовый штемпель Толедо. Внутри оказывается продолговатая полоска пергамента. Обгоревшего по краям, шириной примерно в пятую часть страницы. Переворачиваю и читаю: «Стащил его у сестры. Напиши на нем что-нибудь сразу, как получишь».
О, как интересно, Северус, - безмятежно замечает Альбус, залечивая царапины. А ведь он в мою сторону даже не смотрел, пока я вскрывал письмо. – Тебе досталось удивительное средство связи. И чрезвычайно редкое. Я видел такое лишь однажды, у моего друга Николаса Фламеля.
Он вкладывает карандаш мне в руку даже раньше, чем я начинаю искать его. Пишу: «Я получил». Карандаш дрожит в пальцах, и Альбус фиксирует мою руку.
Дыхание, кажется, затаили мы оба. Сова перестала клевать печенье, и смотрит на нас, наклонив голову. Даже приборы стихли, и портреты ждут в таком же напряженном молчании.
Но проходит меньше минуты, и на пергаменте начинают проступать неровные буквы.
«Боги. Наконец-то! Второй час пялюсь на эту гребаную полоску».
