И тут он на секунду разглядел ее в роли учительницы, но, сдержав улыбку, присел и положил руку на стол. Рана саднила и сильно болела, хотя ему и не хотелось этого признать. Дороти принесла миску и чистую тряпку, горячую воду и соль, а затем осторожно сняла повязку. Макнув тряпку в соленую воду, она очистила рану от крови и грязи. От жгучей боли Джозеф стиснул зубы. Ее привычная настороженность как испарилась, сменившись сосредоточенностью, и его окутала ее молчаливая вдумчивость. Он и раньше наблюдал за ней, когда она склонялась за работой: глаза опущены, лицо испещрено тенями, щеки слегка присыпаны веснушками – все это его завораживало.
Отерев ему руку, она умело наложила и закрепила повязку.
Ему хотелось удержать ее подольше, и он решил ее отвлечь:
– Откуда вы этому научились? От матери?
К его удивлению, Дороти рассмеялась, хотя улыбка ее тут же потускнела.
– Нет, моя мать со мной не миндальничала. Этому обучают в колледже. Как обрабатывать порезы и ранки, по мелочи.
Джозеф откашлялся.
– Моя мать тоже со мной не миндальничала. Хотя это еще мягко сказано.
Что ни говори о Джини, но она оказала на него влияние куда более благотворное, чем его родная мать. Но Джозеф ничего этого не сказал, только задрал рукав и показал ей плохо заживший шрам – бугристую белую полосу на смуглом предплечье.
Ахнув, Дороти дотронулась до шрама свободной рукой и провела пальцами по бугоркам и впадинкам.
– Как это?..
– Тоже стеклом – разбил рукой окно, когда возился с братом. Уши мне надрали знатно.
Они переглянулись, и что-то между ними промелькнуло, будто бы некое взаимопонимание. На щеку Дороти упал выбившийся локон, и он не раздумывая заправил его ей за ухо.
И словно внезапно спохватившись, она отпустила его руку и смущенно вскочила на ноги. Но этот взгляд было уже не вернуть, и после него все переменилось.
Порой до прошлого будто рукой подать.
Он отвлекается от работы и переходит на другую сторону лодки, откуда их лучше видно. Дороти уводит мальчика подальше от шумных хулиганистых игр, к Валунам, и на холоде они плотней запахивают пальто. Ближайшие к ним валуны облеплены мидиями и черным-черны от влажности. Они снимают перчатки и собирают моллюсков в ведерко. Он неотрывно наблюдает за ее лицом, пока она возится с мальчиком.
Футбольная игра сходит на нет, и дети разбредаются на помощь родителям: либо к отцовским лодкам, либо вверх по лестнице домой. Мальчик тянет Дороти за руку дальше по Отмели, вдоль побережья. Но Дороти оцепенела. Мальчик пытается сдвинуть ее с места, но Дороти увидела Джозефа. Он не может сделать вид, будто не смотрит, но выражение ее лица так далеко от его теплых воспоминаний, что ему как будто дали кулаком под дых, и в памяти всплывает все, что случилось с тех пор. Дороти наклоняется к мальчику, что-то говорит и, сжав его руку, направляется к лестнице, а мальчик оборачивается и ловит на себе взгляд Джозефа. Он стискивает кулаки, так что ногти впиваются в кожу ладони.
Да, порой до прошлого рукой подать.
И все же никакими силами не дотянуться.
Дороти потрясена. Она не видела Джозефа с тех пор, как он пришел к ней домой и стал ей рассказывать, как заботиться о мальчике. Вернувшись к себе, она разводит огонь и подогревает на полдник похлебку. С какой стати он за ними наблюдал? Да и какое ей до него дело, спустя столько лет?
И Дороти злится, потому что ей не все равно, он ей не безразличен, даже сейчас, и она гремит на кухне посудой, слишком резко ворошит в печи поленья. Пока она режет хлеб, мальчик искусно принимается за мидии. Отыскав нож, он садится за стол, вскрывает ее и зачерпывает блестящее розоватое мясо половинкой ракушки. А вторую опрокидывает прямо в рот вместе с крошечным соленым озерцом внутри. И, запрокинув голову, сглатывает. Делает он это явно не впервой, и у Дороти перед глазами возникает образ мальчика с матерью, которая так же вскрывает, отламывает, зачерпывает и глотает, но от этих мыслей сердце у нее сжимается, и она гонит их прочь. Не желает даже знать об этом.
Кулик сегодня встает на лапки. Мальчик отщипывает крохотный кусочек мидии и кладет его на тряпочку. Птица склевывает мясо, а затем опять принимает защитную позу и задирает голову, оглядывая их глазом, уже не настолько мутным, как вчера. В этой позе явно просматривается раненое крыло, но добраться до него никак не выйдет, а если не залечить крыло, птица точно умрет. И снова в памяти всплывает образ Моисея, стоящего над тельцем ежонка, его содрогающиеся от рыданий плечи. И Дороти охватывает неожиданная тоска, смутная боль наподобие голода.
На сей раз все будет иначе.
Птица обязательно выживет.
