Однажды ночью она кормит Моисея, стараясь не уснуть, чтобы сразу уложить его в колыбельку, как вдруг снизу доносится голос Джейн, ее рассерженное шипение. Дороти вслушивается. И различает собственное имя и имя Моисея. Она пытается разобрать приглушенные возражения Уильяма, но ничего не слышит. Когда же он наконец поднимается, Дороти притворяется спящей. Вопреки обычаю, он не целует ее в макушку и не склоняется над колыбелькой, чтобы поцеловать в лоб малыша, а натягивает одеяло и отворачивается. Дороти, оцепенев, почти что не моргая, лежит с распахнутыми глазами. Она до ужаса боится Джейн, такую власть она имеет над ней.
Но когда она встает на следующий день, Джейн как будто вовсе здесь не было – только и остается, что аккуратно сложенное белье и каллен скинк на плите.
– А где она?
Уильям на нее даже не смотрит.
– Ушла. Я ее выставил.
Дороти заглядывает ему в лицо, но не смеет спросить.
– Понятно. Я приготовлю тебе на работу обед.
– Джейн уже приготовила.
Наконец, Уильям поднимает на нее глаза.
– Она много чего наговорила… – но фразу он не заканчивает, и оба делают вид, что между ними все по-прежнему.
Вот только со временем Дороти замечает в нем перемены. Порой он сидит, склонившись над колыбелькой, но, как только замечает ее рядом, оборачивается с наигранно радостным взглядом. Дороти невольно ищет доказательства тому, что Уильям все знает, даже думает, скорей бы он уже признался и высказал ей накипевшее, но отчего-то им обоим не хватает духу.
Иногда в нем просыпается прежнее «я», и он подхватывает Моисея на руки, заглядывает в его личико, радуется новым ужимкам, любому лепету, напоминающему слово
По ночам они с Уильямом лежат бок о бок и порой держатся за руки, хотя последнее время он все больше отворачивается. Она раздумывает, вдруг с рождением второго ребенка, уже его родного, между ними все наладится, и пытается вновь. Прикосновением и ласковым словом дает понять, что готова, но от этого становится как будто только хуже, и она хлопочет по хозяйству, готовит вкусную еду, держит дом в чистоте, как бы восполняя то, чего им не хватает в супружеской постели, чего ему не достает от Моисея, от нее самой. В надежде их обоих защитить от позора, который навлекла она одна.
Как-то раз она заходит в комнатку, где теперь спит Моисей, заслышав странный сдавленный шум. Уильям стоит перед кроватью на коленях, согнувшись в три погибели. Дороти не сразу понимает, что он плачет, закрыв лицо руками.
Она бросается к нему, садится на пол рядом.
– Уильям?
Он оборачивается к ней опухшим, покрасневшим лицом.
– Это выше моих сил. Прости. Я пытался, Дороти, но это выше моих сил.
Дороти едва переводит дыхание.
– Нет, нет. Не извиняйся. Это все моя вина.
Но ни один из них не может сказать этого напрямую. Она берет его за руку.
И он сжимает ее ладонь.
– Хотел бы я дать тебе полную жизнь. Вам обоим. – Повесив голову над их сцепленными руками, он тихонько всхлипывает.
Дороти лишается дара речи. Она сама будто зияющая рана, только и может, что качать головой, как заведенная, а грудь тем временем спирает от слез, которые никак не прольются – по Уильяму, их жалким потугам исполнить супружеский долг, ее предательству, но больше всего ее отчаянной тоске по Джозефу.
С тех пор он на нее почти не поднимает глаз, а ласки прекратились и вовсе – он больше не держит ее за руку, не целует в макушку по возвращении домой и перед сном. Но что еще хуже, он охладел и к Моисею тоже. Как-то вечером она решает принести ему рагу в горшочке на работу. Мастерская расположена за его родным домом, где он когда-то жил вместе с Джейн, и Моисей, шагая на своих двоих, хватается за юбки Дороти. Но не успевает она пройти мимо дорожки, ведущей к домику Джейн, напрямик ко входу в мастерскую, как что-то ее останавливает. В окошке домика мерцает теплый свет. Занавески задернуты не плотно, и она, скрывшись в тени, заглядывает внутрь. Уильям сидит на своем всегдашнем месте во главе стола, и рядом с ним стоит Джейн, наливает ему в миску рагу, а он с куском хлеба в руке, вот-вот макнет его в подливку. Дороти стоит не шелохнувшись и наблюдает.
