– Вот так, – говорит она, и сперва они вместе отбивают и складывают тесто, а потом он продолжает уже сам, решительно сосредоточившись, и Дороти уже хочет его похвалить, но с губ ее срывается нечто иное, как будто в продолжение давнишнего рассказа.
– И к нам тогда… пришли повитухи, потому что схватки начались внезапно, и Уильям сразу за ними послал. Они сказали, что ребенок уже на подходе, и когда он родился, я лежала в постели… – Дороти украдкой смотрит на мальчика, но с виду он по-прежнему не понимает ни слова, и она продолжает. – Когда он появился на свет, я как будто – будто сбросила громадную ношу, а повитуха, она… в общем, ахнула. Он родился, как это – в рубашке, – она старается говорить быстрее, чтобы не вдумываться в смысл слов, – и повитуха сказала, как же малышу повело, ведь рожденный в рубашке ребенок никогда не утонет, так и сказала, правда, слово в слово. Сказала мне сохранить эту пленку как защитный оберег.
И Дороти резко зажимает рот рукой. Мальчик прекращает замешивать тесто и поднимает на нее взгляд.
– Но я же видела, как они между собой переглянулись, знала, что они подумали, ведь в рубашке рождаются еще другие дети, и видит бог, об этом знает каждый встречный, и я уверена, в той треклятой лавке все об этом судачили. Но вдруг все-таки стоило сохранить эту пленку, вдруг они все это время были правы, и, может, он?.. – Голос у Дороти срывается на судорожный всхлип, и в груди кипучей волной, будто прибой об утес, вздымается затаенный страх, что она сама во всем виновата, и дыхание у нее учащается.
Мальчик кладет руку ей на плечо. Она оглядывается на его личико, исполненное беспокойства и сочувствия, и накрывает его ладошку рукой. А сама склоняет голову на его серебристые волосы.
– Спасибо, – говорит она. – Спасибо.
Ведь она все это время считала, что сама навлекла беду и получила по заслугам. И поэтому она лишний раз не болтает, не делится своими мыслями с другими женщинами возле плиты, ведь стоит с кем-то заговорить, как на поверхность выплывает много нового, именно о самой себе, словно морские создания в прибрежных скалах, о которых ты и не подозревала, пока их не обнажило море. Пока ты не зашла за линию прилива следом за отступающей волной.
Джозеф готовится заново проконопатить и просмолить «
Тут он замечает на ведущей к лестнице тропинке мелькнувший силуэт. И с содроганием сердца узнает Дороти с мальчиком. Джозеф припоминает, как его до глубины души потрясло, насколько мальчик схож с Моисеем, когда он только обнаружил его на берегу, среди коряг и водорослей, но к такому зрелищу он был не готов. Утреннее солнце пляшет зайчиками на его серебристых волосах, и на расстоянии кажется, будто он того же роста, того же возраста. И с легкостью сошел бы за пропавшего ребенка. Дороти как следует за ним приглядывает, выравнивает каждый его неловкий шаг. Мальчик встает на месте и, оглянувшись на море, показывает ей что-то рукой, а Дороти ему отвечает. Джозеф не в силах отвести от них глаз.
Они подходят к лестнице, и мальчик с осторожностью шагает по ступенькам, то и дело поглядывая на море. С их последней встречи Дороти как будто слегка приосанилась, и, когда она наклоняется к мальчику, в ее движениях сквозит какая-то мягкость.
Они присаживаются на валун у подножия лестницы, и в ней проглядывает прежняя зажатость – мальчишки рядом кричат и сквернословят, с воплями «лопух» и «болван» по-дружески пихаются и толкаются, а Дороти не сводит глаз с ребенка, который увлеченно следит за игрой.
Один мальчишка, заметив ее, окликает остальных, и они, хохоча, оборачиваются и приподнимают картузы.
– Простите, мисс! – И следом: – А вы скоро в школу вернетесь, мисс?
К его удивлению, Дороти улыбается им искренней, обаятельной улыбкой, и он вдруг переносится на много лет назад к ней на кухню.
Дело было в очередную субботу, когда он пришел чинить окна. Сперва он помог ей в саду – собрать мусор и сгрести его на осенний костер, а потом зашел на чашечку чая.
В тот раз она впервые достала две чашки и присела рядом. Разговор зашел о настоятеле и очередной его затее из благих побуждений, но основанной на несколько незадачливом недопонимании, и они, нежданно встретившись взглядами, рассмеялись, а Дороти склонила голову и улыбнулась естественной, теплой улыбкой. И тут он понял, что враждебная холодность в ней начинает оттаивать. Потом он как-то раз порезал руку об оконное стекло и замотал ладонь обрывком тряпки. Дороти сразу заметила это, вернувшись из сада.
– Позвольте мне.
Он помахал рукой в импровизированной повязке, уже пропитавшейся кровью.
– Да ничего страшного.
– Вы даже не промыли рану. Садитесь.
