Краем глаза Джини замечает нежданно мелькнувшую тень и сразу узнает в ней Дороти. Судя по ее жестикуляции, она рассержена, и Джини удивляется, ведь она впервые видит Дороти такой распаленной. Мальчик сидит на камне поодаль. Джини смотрит на них со спины, и лицом к ней стоит только Джозеф. Ее Агнес давным-давно положила на него глаз, такой уж он из себя статный юноша и умелый, закаленный рыбак. Но все в деревне знали, что его глаза прикованы к Дороти.
Хотя теперь все это неважно.
Джозеф мотает головой, и Джини щурится в наступающих сумерках, ловя последние янтарные лучи уходящего солнца. Под ветром трава на утесе стелется по земле, и Дороти обхватывает плечи руками. Джозеф что-то говорит, и старушка Джини жалеет, что не слышит отсюда ни слова. Может, Дороти рассержена из-за того, что мальчик вечно бегает на Отмель. О да, она частенько видела, как он липнет к Джозефу. А может, это Джозеф рассержен – знать бы наверняка. И вдруг, нежданно-негаданно, Дороти отвешивает Джозефу хлесткую пощечину. Лицо старушки Джини загорается восторженным недоумением.
Она явственно чувствует повисшее между ними ошеломленное молчание, даже сидя у окна на вершине утеса. Джозеф хватает Дороти за плечо и жестикулирует свободной рукой, а Моисей бежит к Дороти, но она отчаянно пытается спрятать его за спиной. Стряхнув руку Джозефа, она бросается прочь и скрывается из виду у лестницы.
И Джини тут же отступает от окна; не то еще подумают, будто она сует нос в чужие дела. «Скорей бы Агнес пришла, – думает она про себя – уже давно пора ужинать. Совсем разленилась девчонка». Джини не терпится сейчас же рассказать обо всем дочери. Что она и делает. Агнес же, в свою очередь, рассказывает кому-то еще, и весть расходится по рукам, поэтому когда сельчане начинают строить догадки о том, что же случилось вечером накануне пропажи ребенка, они невольно замечают – искоса поглядывают и украдкой шепчутся, – какую роль сыграл в этом сам Джозеф.
Джозеф знает, что надвигается буря. Он видел опоясавший луну желтый ореол и ледяные проблески в зимнем небе. Он вытаскивает лодку выше линии прилива и закрепляет ее, привязывая к вогнанным в песок сваям канатами, по которым то и дело хлещет ветер. Волны уже бушуют. Чайки слетаются с моря на сушу. Он слышал, как они кричали, пролетая над соломенной крышей. Джозеф непроизвольно оборачивается и видит перед собой Дороти, а чуть поодаль на камне сидит Моисей. Разве она не замечает приближения бури? Ему бы сидеть сейчас дома, в тепле, равно как и ей. Он завязывает стопорный узел и поворачивается к ней лицом к лицу.
Дороти приходится повысить голос, чтобы он ее расслышал.
– Будь добр, оставь Моисея в покое.
Поначалу Джозеф думает, что, наверное, ослышался. И хочет было что-то ответить, но умолкает, заметив ее истерзанный вид.
– Я же просила, Джозеф, – продолжает она.
И Джозеф шагает к ней.
– Ты про лодочку?
Ветер подхватывает и швыряет ей в лицо локон. Дороти заправляет его за ухо.
– Ты сам прекрасно знаешь. Я серьезно. Ты меня понял?
– Да что такого, пусть будет. Я же изначально мастерил ее для него.
– Нет.
Джозеф ощущает в груди закипающий гнев.
– Не считая того случая, когда мы ходили за крабами, он сам всегда ко мне бегал, а не я за ним, Дороти.
– Миссис Грей.
Небо озаряет багрово-лиловый закат. Запах в воздухе меняется; вот-вот грянет буря.
– Чего ты так боишься?
И Джозеф уже отходит было к лодке – обвязать последний канат.
Но тут ее внезапный крик вгоняет его в ступор.
– Боюсь? Боюсь? Да кем ты себя возомнил, чтобы мне такое говорить?
Джозеф оборачивается и только тут замечает – явственно, как белый день. Ее страх перед ним.
– Разве ты не понимаешь? Кто-то может догадаться.
– Ты про то, что было между нами той ночью?
И он понимает, что дело именно в этом – она не может этого себе простить оттого, что горела желанием ничуть не меньше него. До чего же унизительно, что эта самая ночь, когда они нашли друг друга, столько лет тому назад, стала величайшим любовным подвигом всей его жизни, и за это он ее ненавидит – за врезавшийся в память запах, мягкость кожи, сладостный вкус ее пота, благосклонность тела, недосягаемого с тех самых пор.
– Подумаешь, какой пустяк, – отмахивается он, и большего преуменьшения трудно представить, – сущий пустяк. Забудь. Я уже и сам думать забыл, – а сам ощущает на губах вкус ее пота, жар ее дыхания, запах волос, промокших под дождем, в брызгах прибоя.
От внезапной пощечины у Джозефа перехватывает дыхание. Моисей бежит к Дороти, и, когда жжение чуть отступает, он замечает – как она прячет мальчика за спину, ее мучительное «
И наконец его осеняет, чего она так боится и о чем люди могут невзначай догадаться.
Он встает на колени, берет мальчика за руку и тихонько привлекает к себе.
Голос у Дороти обращается в шепот:
– Нет, нет…
Он заглядывает Моисею в глаза, и в голосе его сквозит непритворное изумление:
– Но откуда такая уверенность? Наверняка можно узнать всего в одном случае.
Он поднимает на нее глаза.
– Хочешь сказать, вы с Уильямом?..
