Всеобщее молчание говорило само за себя.
Наконец муж Агнес спросил:
– Так где, еще раз, ты его нашел, говоришь?
Джозеф показал рукой на Валуны, и его опять окутало всеобщее молчание. Дороти протолкнулась сквозь толпу и встала прямо перед ним: глаза распахнуты в мертвенно-бледном, изломанном свете фонарей, выхвативших в темноте ее лицо, – и под ее взглядом, исполненным тоски, отчаянной надежды на то, что он нашел их сына, Джозеф потерял дар речи; по щекам его, смешиваясь с дождем, струились слезы, и ему хотелось подойти, облегчить ее муки, их общие муки, но что тут поделаешь, и он лишь отдал ей ботиночек и, развернувшись, поплелся вверх по ступеням. На горизонте не было и проблеска надежды на солнце.
Поначалу Дороти не в силах пошевелиться. Потом она заходит в комнату и укутывает его одеялом. Говорить у нее тоже нет сил, и Дороти уходит, закрыв за собой дверь, и садится на кровать в своей комнате, оцепенело и неподвижно.
Зажмурившись, она тихонько раскачивается; вспоминает Валуны, бурю, женщину, ее точную копию, в исступлении на берегу. И ужасающая ночь, от которой Дороти все это время бежала, которую отказывалась вспоминать, наконец встает перед глазами, в этот самый момент, когда в груди у нее будто разверзлась зияющая рана.
Проснувшись среди ночи, Дороти сразу заметила, – как мы порой стучимся в дверь и заранее знаем, что никого нет дома, – Моисей куда-то пропал. За окном завывала буря, и дом трясло, будто сорванный с якоря корабль, под ветром дребезжало каждое окно, каждая дверь. Дороти сама не знала, как она догадалась, но одного лихорадочного взгляда в его спальню хватило, чтобы подтвердить опасения.
Пробежав две комнаты, она устремилась вниз по лестнице, и глаза у нее округлились от ужаса.
Пробежав две комнаты, она устремилась вниз по лестнице, и глаза у нее округлились от ужаса. Его ботиночки пропали… И Дороти кинулась к двери. На улице ревущий ветер пригвоздил ее спиной к стене, скрадывая ее голос и рассеивая его без следа. В свете молнии мелькнула разъяренная пучина, вздыбившиеся волны, побагровевшее небо. К горлу подступила тошнота. Спотыкаясь, Дороти пошла наперерез ветру и невольно очутилась у домика Джозефа, или это он ее нашел, услышав, как она выкрикивает имя сына посреди ревущей бури? Она вырывается, силясь спуститься на Отмель.
«Нет, Дороти, тебе туда нельзя. Только не в одиночку». И сейчас Дороти припоминает, что Джозеф потащил ее следом к соседнему домику и колотил в дверь до тех пор, пока, бог знает сколько времени спустя, кругом не замельтешили размытые под проливным дождем огни фонарей, когда сельчане бросились на помощь, крича во мраке: «Моисей, Моисей!». Ночь для нее слилась в единую пелену ледяного дождя и слепящего ветра, пронизанную именем сына, как вдруг Джозеф выкликнул: «Сюда, сюда!», и Дороти ринулась к нему. В глубине души она уже увидела у него на руках мальчика, прижатого к самой груди, мокрые темно-серебристые волосы Моисея, его обмякшее тело, лоснящуюся кожу в потемневшей, насквозь промокшей и промерзшей одежде – но он живой, живой, живой… Однако стоит ей открыть глаза, как к ней подходит Джозеф и протягивает крохотный коричневый ботиночек, залитый дождем.
Позже, вспоминается Дороти, кто-то накинул ей на плечи пальто. Все это время она простояла в одной ночной рубашке. Кто-то помог ей подняться по лестнице, привел домой, сквозь зубы влил в нее виски – все, лишь бы ее отогреть.
Воспоминания накатывают, будто полузабытые сны, и рассеиваются, стоит ей за них ухватиться.
Она все время мерзла; а по ночам оставляла дверь незапертой, чтобы Моисей мог войти, если вдруг она заснет, хотя она старалась не спать и сидела в кресле, дожидаясь его, а чтобы не уснуть, вязала ему теплую одежду. Каждое утро Дороти готовила ему овсянку, ведь он наверняка вернется голодный. Держала его комнату в порядке, стирала белье, не выпускала из рук связанный для него свитер, во что бы то ни стало хранила ботиночек, ведь он ему еще понадобится. Как же он без него? Он был еще совсем ребенок, чтобы оставаться без присмотра. И она не понимала, как сама не умерла следом за ним, как сумела без него прожить от силы день, пока однажды не обнаружила, что начинает мало-помалу терять его образ – запах, голос, ребячливое личико, руки, мягкость их прикосновения, – и она доставала его вещи из ящиков и прижимала к лицу. Ей снилось, как она мечется из комнаты в комнату в поисках сына, но со временем, чем больше между ними пролегало дней, месяцев и лет и чем сильнее тускнел его образ, страх забвения переродился в страх перед картинами прошлого.
Но и это еще не все – что-то она упускает, что-то смутно шевелится в памяти, и она тихонько стонет, потому что вспоминает, что это. И в этот переломный момент Дороти ничего не остается, кроме как столкнуться с истиной лицом к лицу.
