– Вы правда так считаете? Совершенно серьезно? Что это не моя вина?
– Я это знаю. Хотя не факт, что ты сама себя не будешь винить. Этим мы все грешим. Я никому и словом не обмолвилась о том, что ты мне тогда говорила, но даже если бы я рассказала… у нас никто не закрывает двери на щеколду. Никому бы даже в голову не пришло… А дети – они ведь те еще сорванцы, и по большей части все обходится благополучно. Но иногда… – Тут миссис Браун осекается и не договаривает.
Дороти отпивает из стакана, и они умолкают, только потрескивают в очаге поленья. Заговаривает Дороти совсем тихим голосом:
– Я раньше отпускала его на Отмель. Он как-то улизнул из дома, а Джозеф его нашел и привел назад, и с тех самых пор так повторялось несколько раз, а я делала вид, будто не понимаю, в чем дело. Я знала, что он в безопасности. Присматривала за ним из окна во втором этаже. Он был таким счастливым, – говорит она и откашливается, – рядом с Джозефом.
Миссис Браун вскидывает брови.
– Он и с тобой был счастлив.
– А мне так не кажется. – И Дороти переводит дыхание. – В том-то и дело, что мне так не кажется.
Дороти закрывает лицо руками и некоторое время сидит не шелохнувшись, только плечи у нее тихонько вздрагивают. Успокоившись, она утирает лицо рукавом, поднимает стакан и вдыхает крепкий, забористый запах. После чего не отпивает, а отхлебывает виски, как положено, большим глотком и прикрывает глаза, чтобы прочувствовать, как оно обжигает язык и горло, обдает огненным шлейфом желудок и по всему телу разливается тепло.
Миссис Браун ласково кладет руку ей на колено.
– С этим всем приходится тяжко, насколько я могу судить. Всем матерям знакомо чувство вины. Я немало повидала их в лавке за все эти годы. И, как по мне, ты от них ничуть не отличаешься.
Дороти молча это обдумывает – то, что она даже не знала, каково приходится другим.
– А вы поняли, что он сказал в тот день в лавке?
Миссис Браун кивает.
– Я в норвежском не сильна, но узнать его всегда узнаю. Он хотел пирожных.
Она улыбается, но тут же принимает серьезный вид.
– А ты не догадалась? Что ты тогда подумала?
– Я… Сама не знаю, что мне в голову взбрело. Он всего пару дней как начал говорить на этом непонятном языке. А до этого произносил только отдельные слова, которые, как мне казалось, я понимала.
Дороти открывает уже рот, чтобы перечислить эти слова, но передумывает.
– Я совершила дурной поступок.
Миссис Браун с невозмутимым видом отвечает:
– Что ж, этим мы все грешим.
Дороти еще немного отпивает виски.
– Я украла телеграмму. Адресованную настоятелю.
На этот раз глаза у миссис Браун округляются.
– Кто бы мог подумать, что ты на такое способна. Но зачем?
И Дороти рассказывает ей, но рассказывает не только про телеграмму, ведь ей нужно начать с начала, и она теперь раздумывает, с чего же все началось, потому что сегодня Дороти чувствует, будто всю жизнь судьба вела ее в эту самую комнату с этой женщиной и к телеграмме в ящике, что кличет мальчика домой. Она рассказывает про Моисея, про его мягкий нрав, про то, как она подвела его, потому что не помнит, чтобы он был счастлив, да и сама не знала, что делала, рассказывает даже про то, что было раньше, когда она только приехала в Скерри, исполненная радужных надежд. Дороти ни слова не говорит про Джозефа, про то, как сильно она его любила, про их прекрасное лето и про ночь на Отмели потом, ведь это касается не ее одной. Она рассказывает про ту страшную ночь, когда ушел Моисей – обо всем, в том числе о щеколде, – а потом про затянувшуюся зиму, когда ее чувства совсем притупились, пока ей не пришло на ум, что мальчик наверху – ее собственный сын, который каким-то чудом к ней вернулся. Миссис Браун позволяет ей выговориться, то и дело подливая виски в стаканы, и разожженный им пожар развязывает Дороти язык и разгоняет кровь.
Умолкает же она вся в слезах.
И сама не помнит, как так вышло.
Какое-то время они сидят в тишине, пока Дороти приходит в себя и дыхание у нее выравнивается.
Нарушает молчание на этот раз миссис Браун.
– Потерять ребенка – ужасная мука. Самое страшное горе. Одна моя знакомая… – Она прерывается и откашливается. – У одной моей знакомой был ребенок, к слову сказать, тоже мальчик, который погиб еще в младенческом возрасте. Лежал себе спокойно в кроватке, дышал, как вдруг… – Миссис Браун осекается. – Я часто размышляла, чем же она такое навлекла.
Дороти хмурится.
– Нет, так думать точно не стоит. У моей матери тоже родился мальчик, уже после меня. Он умер всего нескольких месяцев от роду. Но она ни в чем не виновата и ничем этого не навлекла.
– Откуда ты знаешь? Откуда такая уверенность?
– От доктора. Опытного врача. Он сказал, что в прежние времена врачи винили матерей – как водится, за нерадивость, пьянство и тому подобное. Но это все в прошлом, а теперь врачи выяснили, что с детьми порой такое случается, и никто в этом не виноват. Надеюсь, вы своей подруге не говорили обратного.
Миссис Браун делает щедрый глоток виски и прикрывает глаза.
– Не то чтобы это подруга, – отвечает она и открывает глаза. – И доктор говорил со всей уверенностью?
