– Ты правда так считаешь? Даже сейчас, после всего, что я тебе рассказала?
Дороти накрывает руку Джейн своей ладонью, и на этот раз она ее не отталкивает.
– Конечно. Я тоже его любила, по-своему. Всем сердцем.
И вдруг ее осеняет.
– Но если все случилось столько лет назад, откуда приходили деньги?
Дороти в ужасе смотрит на Джейн.
– Нет, Джейн, прошу, не говори, что это все ты.
– Да. Это я. Пересылала деньги. Истратила все сбережения. И то немногое, что нам досталось от родителей.
Дороти насилу переводит дух.
– Но зачем? Зачем ты отдала все мне?
– Зачем? – едва ли не со смехом отвечает Джейн. – Господи, а разве Уильям недостаточно выстрадал? Я не хотела, чтобы кто-нибудь о нем узнал. Да и платила я не только из своего кармана. Как-то раз Уильям выслал мне большую сумму денег. На тот момент я ничего не заподозрила. А он сказал, что в свое время я сама пойму, как ими распорядиться. Меня только потом осенило, что он заранее все рассчитал, решил, что деньги, скорее всего, конфискуют в связи с… характером его кончины. Наверное, прислал их мне в надежде позаботиться о тебе с Моисеем, и я пересылала их тебе, как будто он был жив, пока запасы не иссякли.
– Неужели даже настоятель не знает?
Джейн в ужасе оглядывается на нее.
– Ты что, совсем меня не слушала? Как я такое ему расскажу? – В глазах ее мелькает страх. – Ни в коем случае ему не рассказывай, Дороти.
– И думать не думала. Расскажи о нем я, никому от этого легче не станет. А вот тебе, может, и полегчало бы, Джейн.
Дороти встает, подходит к плите и наливает в чайник воды.
– Что ты делаешь?
– Сейчас мы вместе выпьем чаю.
Она ставит чайник на печную приступку, находит заварку.
– Я придумаю, как вернуть тебе все до последнего пенни из отложенных на черный день сбережений и школьного оклада, поскольку я снова начну преподавать, как только мальчик вернется домой. Обещаю. И если только мы с тобой разделим тайну о его истинной сущности и том, что случилось, нам надо научиться говорить об этом между собой.
Дороти возвращается уже с заварником, парой чашек и бутылкой молока, садится за стол и заливается слезами сама.
Немало времени проходит, прежде чем она уходит домой, раздумывая о бремени секретов и лжи, а еще о том, что рано или поздно всем приходится сложить его с плеч. Дороти тяжко вздыхает.
Осталось нанести еще один визит.
Она долгое время стоит под дверью, на пороге мужчины, с кем они едва знакомы, а он между тем определил всю ее жизнь. Дороти несколько раз тянется к двери и хочет уже постучаться, но всякий раз рука безвольно повисает. Ей хочется, после всего пережитого, примириться с ним. И окончательно проститься с прошлым. От холода она плотней запахивает шаль, и под тяжестью бремени всех прошедших лет, всех недомолвок между ними Дороти не знает, с чего ей начать.
Не успевает она набраться смелости, как Джозеф открывает дверь. От внезапной близости она чуть не теряет дар речи. Его взгляд, некогда такой теплый, непроницаем.
– Зачем ты тут? Что-то с мальчиком?
Стоя у него на пороге, Дороти никак не может подобрать слова, но понимает, что произнести их надо, и поэтому, не дожидаясь приглашения, шагает в комнату.
Внутри опрятно и прибрано, и ничто не смягчает мужественной угловатости, прагматичности комнаты, не считая недоделанных игрушек на столе, которые сразу бросаются в глаза, да всякой всячины рядом: веревка, крупные иголки, такелажная свайка. За все эти годы почти что ничего не изменилось. Ни женщины, ни ребенка – комната полнится лишь его одиночеством, затаившимся по углам.
– Я пришла передать, что мальчик отправляется домой. Через два дня.
И тут она произносит слова, с которыми изначально пришла:
– Прости, Джозеф. Прости меня за все.
Их разговор как будто начался целую вечность назад, и с течением лет от него осталась лишь одна сверкающая нить.
Джозеф долгое время молчит, напрягшись всем телом, с непоколебимым взглядом.
– Для этого уже слишком поздно.
Плакать Дороти решительно не намерена. Она уже открывает рот, но Джозеф еще не закончил. То, что он говорит, копилось уже с давних пор:
– Как ты могла скрыть это от меня? Как ты могла об этом умолчать? Мой родной ребенок…
Он теряет всякое самообладание, и голос у него срывается:
– Мой ребенок. Я так недолго был отцом – ты представляешь, каково мне пришлось? И найти…
Голос у Дороти срывается ему под стать:
– А ты представляешь, каково пришлось мне? Я отпускала его к тебе, сама не знаю зачем. Может, втайне мне хотелось, чтобы ты понял, додумался до того, о чем мне не хватало духу рассказать. Я наблюдала из окна. А он как будто сам все понял. И всегда тянулся к тебе.
– Но почему ты ничего не говорила?
Увидев Джозефа в совершенном смятении, Дороти приходит в чувство.
– Почему? Мы совершили прелюбодеяние, Джозеф.
– Мы полюбили друг друга.
