– Не нужно плакать. Мне не грустно. Я рада, что могу теперь побыть с тобой.
Внезапно Джини хватает ее за руку, и поднос опасно накреняется.
– Эта потаскуха все испортит.
От неожиданности Агнес чуть не смеется.
– Кто? О ком ты говоришь?
– О потаскухе этой школьной, ишь, аршин проглотила. Ты же видела его? Вечно у нее торчит, глазки строит.
Агнес вздыхает. Опять двадцать пять.
– Об этом можешь не переживать…
– Говорю тебе, Агнес, не то сорвется как рыба с крючка.
– Это уже дело прошлое. Сколько лет утекло. Он так и не женился, помнишь?
И Агнес вызывает в памяти стайку девчонок у бакалейной лавки, свои лукавые намеки, будто бы она приходится Джозефу ближе, чем на самом деле. Не стоило ей ничего говорить. На Дороти тогда лица не было, но ведь она только того и добивалась. Правда Дороти ничем не провинилась, если уж начистоту. Агнес лишь хотелось выдать желаемое за действительное – да и как ее за это винить?
– Она вышла замуж на Уильяма, помнишь? Пойдем, поешь немного супа.
Джини сосредоточенно морщится.
– Уильяма я помню. Славный малый.
Она сутулится. Но тут опять хватает Агнес за руку.
– Я лишь хотела, чтобы тебе достался кто-то получше отца. Твой Скотт – отпетый мерзавец.
– Мама…
Но с Джозефом она не ошиблась. Как мужчина он куда порядочней ее отца. Да и Скотта. Именно мимолетные проявления его доброты и влекли ее к Джозефу. Когда отец весь дух выбивает из вас с матерью, доброта становится превыше всего. И Джозеф не кривил душой – он вправду был ей старшим братом. Но былого не воротишь.
– Все в прошлом, мама. Все уже давным-давно в прошлом. – Она вспоминает, что сказал ей в церкви настоятель. – Пора двигаться дальше. Джини послушно кивает. – Давай-ка ложку мне. Я тебе помогу.
Агнес приглаживает матери волосы, заправляет за ухо непослушную прядь и целует в лоб.
Наутро перед отъездом Дороти просыпается раньше него. На горизонте мерцает рассвет, но Полярная звезда еще ярко светит на небе. Дороти вычищает очаг, ставит разогревать овсянку и разводит огонь, готовясь к пробуждению мальчика.
Накануне вечером она выложила его вещи и упаковала в кожаный чемодан вместе со связанными ею свитерами, штанишками от миссис Браун, а заодно парой кульков сладостей. Когда он спускается, Дороти стоит у подножия лестницы, и сердце у нее сжимается при виде того, что мальчик не так уж и похож на Моисея, как ей поначалу казалось: волосы у него, пожалуй, немного темнее, а сам он приземистей.
Сперва они снимают шину с крылышка кулика. Пташка плотно прижимает к тельцу раненое крыло, уже под стать здоровому. Перелом совсем зажил, и они, переглянувшись, удовлетворенно улыбаются. После завтрака она показывает ему чемодан со всем содержимым, а он без конца тараторит. Вернув себе имя, он вспомнил о своей прошлой жизни и теперь без устали болтает – с Артуром, с куликом, с Дороти.
Она берет деревянную птичку, которую Джозеф смастерил из любви к другому ребенку, и предлагает тоже положить ее в чемодан, но мальчик не хочет выпускать игрушку из одетой в перчатку ладошки. Подхватив чемодан, она идет к двери, распахивает ее, и они вдвоем выходят наружу.
Небо на востоке окрасилось в нежно-розовый цвет, а на тропинке и по обочинам сверкают кристаллики льда. Все вместе создает впечатление, будто мир вокруг светится. Дороти как будто замечает вдалеке корабль и, показав на него, говорит:
– Дом. – И выражение лица у мальчика сполна окупает всю боль расставания.
Снег выпал пушистый. Йохан смеется, сгребает перчатками целую горсть и что-то говорит на своем языке, и Дороти отчетливо улавливает слово
– Да, да. – Он прав.
С долгожданной оттепелью лед наконец начинает таять, и взгляд Дороти притягивает внезапный белоснежный всполох – подснежник, один-одинешенек, дрожит на ножке под порывами приморского ветра, первый вестник весны.
На полпути к спуску на Отмель Дороти берет мальчика за плечо.
– Погоди, дай мне минутку.
И она мчится к дому и взбегает по лестнице. А возвращается уже с Артуром.
– Вот, – говорит она.
Прижав Артура к самому сердцу, она закрывает глаза и целует его в макушку, а затем вручает мальчику.
– Это тебе.
Они спускаются на Отмель первыми, как Дороти и надеялась, и видят у кромки воды кормящихся куликов. Ветер все еще свирепствует, но уже не пробирает до костей. Кулики исполняют свой юркий, стремительный танец и погружают клювики в песок, вылавливая червей-пескожилов. Дороти с мальчиком садятся на корточки и открывают корзинку. Мальчик бережно вытаскивает кулика и ставит его на песок. Дороти боялась, что кулик растеряется и не сразу сообразит, что к чему, но тот припускает к остальным, своим кровным сородичам, и в одно мгновение сливается со стаей, становится почти неотличим от собратьев. Они встают, и мальчик, взяв Дороти за руку, оглядывается на нее, а сам сияет от радости – ведь пташка наконец-то выздоровела.
Сколько нового она узнала посредством простой, бесхитростной детской любви об умении отпускать.
