От одного этого слова она лишается дара речи. И внезапно, неожиданно, ей хочется выпалить: «Скажи мне, как тебя вернуть», но вместо этого она говорит:
– Вот только слишком поздно. Вы с Агнес – все об этом знали. Все, за исключением меня.
– Агнес? Господи боже, так вот о чем ты думала? Для меня не было никого, кроме тебя, все это время. Ты сама дала себя спугнуть, Дороти. Не доверилась собственным чувствам. Вышла замуж за мужчину, который тебя никогда бы не понял, которого ты не любила – чего ради? Мне назло? Или потому, что он бы никогда не смог тобой верховодить?
Теперь ее черед прятать лицо.
– Не говори про Уильяма. Мы скверно с ним обошлись. Я предала его…
– Ты предала
Он срывается на крик, и Дороти впервые слышит, как он кричит.
– Ты предала нашего сына.
И слова
Дороти хватается за стул и оседает, уронив голову на руки, опершись локтями на стол.
– Я сгорала со стыда.
– Да провались он пропадом. На что он сдался, этот твой благопристойный стыд? Уильям все равно тебя бросил – а я бы позаботился о вас обоих. Господи, да я о большем и мечтать не мог.
Джозеф так и стоит, в недоумении качая головой. Они не двигаются с места, охваченные каждый собственным горем. В конце концов Джозеф тяжко вздыхает и, подойдя к двери, открывает ее нараспашку.
– Выметайся, Дороти Грей. Я уже изжил тоску по тебе, в отличие от неизбывной скорби по сыну, которого обрел на целую минуту перед самой его смертью. И за это я тебя никогда не прощу. Выметайся.
Дороти едва подымается на ноги. Каждый шаг дается ей с трудом. Джозеф даже не смотрит на нее, не шевелится. Едва ступив за порог, она оборачивается и смотрит ему прямо в глаза.
– Как ты сам не догадался? Ответь – хотя нет, не надо. – Дороти вскидывает руку. – Лучше себя спроси, Джозеф, – как ты сам не догадался?
Дороти краем глаза замечает, как у Джозефа в смятении отвисает челюсть, но тут же закрывает за собой дверь.
Той ночью Джозеф не может уснуть. Он сидит у очага, поддерживает и распаляет огонь. Пламя до того разгорается, что запросто спалит весь дом. Джозефа мучает ее вопрос. Как же он сам не догадался? Человеком бывалым его не назвать, но ведь телесное ему не чуждо. Неужели за все время, что к нему ходил Моисей, он ни разу не задумался об этом? Неужели взор его настолько затуманила гордость? Неужели он так долго и упорно винил во всем ее, по кирпичику закладывал обиду, словно возводил фундамент? Он размышляет о Дороти, о том, каково ей приходилось в одиночестве все эти годы, и с наступлением рассвета он как будто бы приходит к пониманию.
– Это еще что за дела? – Джини оглядывает сумки и кучи одежды, сваленные Агнес на столе.
– Надеюсь, это ты не мне принесла, чтобы я за тебя перебрала?
– Нет, мама, не тебе.
Агнес разглаживает на коленях у матери плед, поправляет под головой подушку.
– Мне надо кое-что тебе рассказать.
– Дурные вести?
– Нет, как мне кажется, но важные.
Она подтаскивает стул и садится напротив.
– Ты слушаешь, мам?
Агнес наклоняется к Джини и кладет руки ей на колени.
Джини отворачивается от окна и переводит взгляд на Агнес.
– С Мэтью что-то стряслось?
– Нет, папа умер, помнишь?
Джини растерянно хмурится, но потом взгляд ее проясняется.
– Да, вспомнила. Похороны. Мало кто тогда пришел.
И она в который раз напускает на себя негодующий вид.
– Что есть, то есть, но я сейчас не о том. У меня к тебе другой разговор.
Агнес делает глубокий вдох.
– Я ушла от Скотта.
Судя по лицу Джини, та не сразу понимает смысл сказанного. Но потом глаза у нее округляются.
– Ушла от него? Ушла, Агнес? Зачем ты это сделала? Что люди-то скажут?
– Мне все равно, что скажут люди. А причину ты знаешь. Меня швыряли в этом доме об каждую стену. А пол я вдоль и поперек подметала лицом. Так вот, не бывать больше этому. С меня хватит.
Джини не сводит с дочери глаз.
– А я отца твоего не бросала.
– Может, и зря. Но ты сама так решила. А я решаю за себя.
– И что ты будешь делать?
– Думала перебраться к тебе. Буду за тобой приглядывать. Как по мне, мы отлично поладим.
– Ко мне? – восклицает Джини и старательно скрывает озарившую ее лицо улыбку. – А как же дети? Неужели ты не хочешь детишек?
– Мне кажется, для этого уже поздновато.
Агнес встает и раздергивает занавески, чтобы лучше было видно Отмель, волны прибоя, а следом и лодки, – да и ей самой не помешает дух перевести.
– И кое-что еще. Я говорила с настоятелем. Кажется, он сможет устроить меня всего на пару дней в неделю в Боннибернский приют. То есть вместо работы в кабаке. А еще я думаю почаще помогать в домах призрения.
Агнес глубоко вздыхает.
– В общем, я супа наварила. Пойду подогрею и принесу тебе на подносе.
У плиты Агнес сама не замечает, как начинает напевать себе под нос. Здесь нет места надрывам, нет нужды бояться перепадов настроения, избегать их или бежать из-под удара. Агнес, да простит ее Господь, ощущает, будто вышла из тумана на солнце. Она идет обратно, к окну, и ставит матери на колени поднос. По морщинкам на щеках у Джини струятся слезы.
