А ровесникам Алексея и Петра выпало другое время, горящее войной, обильное на преследования, унижения, побои, повсеместную опасность, нищету и смерть... Жизнь в таких обстоятельствах никому не добавляет красоты, возвышенности, поэтичности. Алексей всей силой души ненавидел врага и так мечтал о мире, как ни о чем другом! Какой жалкой была юность под пулями, какой противоестественной виделась война и как мешала она расправить мальчишеские крылья...
Он писал Марии стихи, которые при встрече читать стеснялся и поэтому посылал письмами, используя в качестве почтальонов своего брата Петра и ее младшего брата Василия.
Петр не был так лиричен, как старший брат. Возможно потому, что чаще видел свою Дусю Кондру, девушку двумя годами младше его. Она жила по соседству, чуть ниже по улице, и они каждый день встречались на гулянках, происходящих на толоке за огородами. Там собиралась молодежь со всей округи, чтобы поиграть с мячом, побегать взапуски или в догонялки. Младшие девчата, приспособив под скакалки куски вышедших из употребления налыгачей, состязались в прыжках и выносливости.
Дуся была такой же миниатюрной, как и Мария Александровна Горбашко, но отличалась от той необыкновенной красотой лица. Было оно у нее чистое и белое, с матовой кожей. А еще она была шатенкой с шоколадными глазами, что ей необыкновенно шло. Яркая красота обязывала девушку правильно относиться к ней: хранить невозмутимость, оставаться серьезной и уравновешенной, редко улыбаться — иначе она выплескивалась бы как вода из переполненного ведра. Наверное, в более тесных компаниях она все же проявляла признаки живости, за которую Петр ее любил, но представить это трудно. При встрече со знакомыми, Дуся не поднимала глаз, считая ниже своего достоинства первой здороваться. Хорошо еще, если отвечала.
Кондра Евдокия Антоновна, будучи еще незамужней женщиной, проходила дважды в день (на работу и с работы) мимо двора Прасковьи Яковлевны так, словно она несла корону на голове. И маленькая Люба любовалась ею, вспоминая семейные предания о том, что когда-то она была возлюбленной Петра Яковлевича. Сожаление, что им пришлось расстаться, душило девочку, ввергало в желание задним числом отменить войну со всеми ее уродствами. Пусть бы для этих двоих высоко над землей реял плакат с девизом: Петя + Дуся = любовь! Но нет, разбежались их дорожки в разные стороны — под давлением войны.
Был понедельник, один из многих рядовых дней оккупации, этого страшного черного провала в сознании людей. Но счет времени они соблюдали, стараясь не выходить из довоенного календаря. Вот и в этом году вспомнили, что 8 марта — это женский праздник{25}. Вспомнили и обрадовались — вроде лучик света протянулся к ним из прежних дней, согрел и подал надежду.
Едва проснувшись, Борис Павлович поспешил в кузню, где немцы приневолили его заниматься ремонтом сельскохозяйственного инвентаря.
— Куда бежишь, поешь хоть немного, — пододвигая ему отваренного с вечера пшена, ничем не сдобренного, сказала Прасковья Яковлевна.
— Ешьте сами, я в кузне перехвачу. Мы там приладились картошку печь, — Борис Павлович нахлобучил шапку и ушел.
Яков Алексеевич крякнул с досады, что зять сыгнорировал праздник, словечка доброго не сказал никому, и поспешил исправить дело — расцеловал тещу, жену и дочь. Затем они вместе позавтракали все той же постной пшенной кашей и вышли во двор. Тут Яков Алексеевич распрощался с женщинами и тоже быстрым шагом пошел на работу — он должен был подготовить к весне полный план посевных работ, оставшийся от эвакуации колхозный инвентарь и транспорт.
На улице стоял небольшой морозец, пахнущий подступающими капелями. Земля, выбеленная за ночь тонким снегом, казалась чистой и торжественной. Поднимающееся над горизонтом солнце обещало погожий день, хотя повевал холодный ветерок и под ногами недвусмысленно хрустел ледок, образовавшийся на месте вчерашних лунок.
Пронзающие поселок эхо да отголоски со всех сторон доносили сюда невнятные звуки далеких событий. И люди прислушивались — уж не фронт ли приближается. А то ведь на днях тут крутились советские танки, чудом ворвавшиеся в немецкий тыл, пустили под откос немецкий товарняк, который что-то вез на фронт, надежду сеяли. Да и партизаны активизировались, бегали друг к другу да шептались.
Вдруг к ним во двор резкой походкой вошел молоденький немецкий солдат. Ну, к господину доктору иногда приходили немцы, мало ли… Но нет, этот стрельнул глазами туда-сюда и направился к хозяевам, завидев их возле сарая.
— Пряталь мне! — сказал он. — Надо кушайт, — и он разжал ладонь, показывая две таблетки.
— Воды подать? — спросила Прасковья Яковлевна.
— Найн! Дас ист опасно, дифтаншлаг{26}! Пряталь мне, пожаласта. Дот, дас ист туда… — он показал на покатую крышу погреба. — Моя тихо сидель.
— Он просит спрятать его, — догадалась Евлампия Пантелеевна. — Тебя спрятать?
— Я! Я! — закивал головой немчик. — А потом моя ушель.
— Ну иди, сиди на здоровье сколько тебе надо.
— О, гуд! Данке, — и немец скрылся в погребе.
