— Он обещал мне куколку подарить за мою уступчивость, ту самую, что у вас на хрустальном шкафу красовалась, а потом забыл не только о своём обещании, а и обо мне самой… А ведь говорил, когда разбогатеет, накупит мне кучу новых туфелек с бабочками…
— С бабочками? — не поверила Нэя. — Почему же именно с бабочками?
— Не знаю, почему. Ещё в то время, когда мы были детьми, а он уже почти взрослый, он подошёл ко мне однажды, когда я ловила бабочек в цветниках, и сказал: «Эй, ты, чучелко лохматое! Если ты ещё хоть раз прикоснёшься к моей сестрёнке, то я отломлю тебе твой грязный клювик, чтобы ты уже не клевалась», — он стоял передо мной такой высокий, подавляюще сильный, — когда я выросла, он тоже вырос, став ещё выше и ещё сильнее, — что я не столько испугалась, сколько была поражена цветом его глаз. Как бирюзовая река, как даль у горизонта… я тонула и меня куда-то унесло… Я сразу же поняла, хотя была совсем девчонка, что мне уже не выплыть, не освободиться уже никогда… Издали же я его не рассматривала.
«Зачем тебе бабочки»? — спросил он с любопытством, отвлекшись от своих угроз, — «Ты их клюёшь, что ли, как птица»? Я ответила, что хочу их засушить и прикрепить на свою тунику, как делает Нэя, то есть, ты. А ещё ими можно украсить туфельки, подаренные мне Ласкирой.
«Идиотка недоразвитая»! — засмеялся он настолько весело, что я даже не обиделась на его обзывания, — «У неё вышитые бабочки, а эти тут же распадутся в пыль, если дунет ветер или слишком грубо к ним прикоснёшься. А уж с туфель, тем более, их сорвёт первым же травяным стеблем! — он ужасно развеселился, — «Тебя невозможно украсить никакими бабочками и даже цветочками, чучелко ты тупое! Ты для начала отмылась бы»!
Нэиль никогда не был добряком, как ты или Ласкира. Ты, видимо, в отца, а он был совсем другой. Я ему ответила: «Лучше уж убей меня, раз ты такой большой и тебе всё можно. А то мне жить не хочется. Плохая у меня жизнь». Он спросил: «Почему же именно Нэю ты сделала ответственной за свою плохую жизнь»? Но я вовсе не испытывала ненависти к тебе, а обижалась, что ты не хочешь допускать меня в свой круг общения. «У меня мать злая, бьёт меня», — так я ему пожаловалась, — «Пирожных никогда не покупает. Игрушек тоже. И платья все плохие у меня».
Он смотрел с таким изумлением и уже не угрожал, а только спросил: «Твоя мать душевнобольная, что ли? Хочешь, я стукну твою мать по горбушке, чтобы привести её в чувство? Должен же кто-то заступиться за тебя»?
Я стала умолять его: «Нет! Если ты так сделаешь, она решит, что все мальчики уже используют меня как шлюху. Всё равно изобьёт, а потом отдаст меня в дом для перевоспитания плохих детей»!
Он хмыкнул, оставаясь бесподобно красивым, и сказал: «Да ладно, мне-то зачем создавать тебе проблемы. Но ты учти, к Нэе не приближайся, если только она сама захочет с тобой поиграть. А не то я сам сдам тебя в дом для плохих девочек, поскольку, как ты понимаешь, у меня другие возможности, чем у тех, кто тут и живут». И ушёл. Перестал замечать вообще. А я вместо того, чтобы его возненавидеть, стала за ним следить. Всегда. Ходила в Сад Свиданий и следила, с кем он там. Но он редко там был, да и то всегда один, в смысле без девушек. Ему не нравились здешние развлечения, как и девушки не казались теми, кого он хотел бы к себе приблизить. Ну, это-то я потом уж поняла. Тогда-то я лишь радовалась, что он никому не принадлежит. Значит, достанется мне, когда я подрасту! Детская дурость, чего ж ты хочешь.
— А все говорили, что в Сад Свиданий опасно ходить в одиночестве, да ещё в подростковом возрасте. Как же ты убереглась от насильников?
