«А теперь»? — спросила я. Он ничего не ответил и ушёл. Я выздоровела. Ласкира опять дала матери денег, чтобы та хорошо кормила меня. Потом начались занятия в школе. Вроде, и не было ничего…
— Зачем ты Эле рассказала обо всём?
— Никому я ничего не рассказала. Но все почему-то узнали всё. Это всё равно как ветер разносит повсюду мусор и пыль… Все события приобретают отчего-то для посторонних лишь вид какой-то грязи, хотя её и близко не было там, где мы с ним обитали в счастливом и светлом мире… недолго. Да и мать вдруг осмелела, видя, что Нэиль куда-то пропал, как и не было его, а Ласкира стала игнорировать меня. Подарков уже не дарила, в гости не приглашала, на приветствия лишь сдержанно кивала и отворачивалась. Мамаша взялась за старое. Орала на меня, распускала руки, выгоняла порой из дома, так что мне приходилось ночевать в пустой общей спальне внутри жилого корпуса школы, на голой деревянной кровати. Ведь все постельные принадлежности увозились в городские прачечные, в отпускной период школа закрывалась. И еду никто не давал. Но сторож впускал меня из жалости. Он Ласкиру знал и всегда превозносил её за какие-то прошлые благодеяния и в отношении него лично. Давал иногда поесть, и даже старую вонючую подстилку дал, чтобы на голых досках мне не спать. Я пошла, отполоскала её в реке, да и высушила. А под низ настелила душистой травы, чтобы и мягче, и свежее было. Вроде сеновала вышло. Вот такой скотинкой безутешной и жила какое-то время. Я и пошла тогда искать себе работу в бродячих театрах на время их выступлений по столичным окраинам. Иногда и удавалось. Я даже научилась заменять Нэиля актёрами-мужчинами. Когда меня провалили при выпуске из школы, не дав возможности никакой работы, Ласкира и тогда за меня не вступилась. Только однажды сказала мне при встрече где-то в центре столицы, предварительно оглянувшись вокруг, не толкутся ли поблизости ненужные свидетели?
«Я прожила слишком непростую жизнь, поэтому никогда никого не осуждала и не презирала за свершённые промахи, за потакание своим страстям, столь неодолимым в юности. Но прошу тебя, не подходи и близко к Нэе. Ты выбрала себе тёмный путь женщины неразборчивой в связях, а моя внучка чиста и светла. Ты поняла»?
Я впервые увидела Ласкиру, чтобы в центре столицы. Она смотрелась великолепно. Платье как цветник, в зелёных тончайших кружевах, туфельки переливчатые, причёска убрана искристыми заколками. На запястьях браслет, на шее, ничуть не морщинистой, подвеска с зелёным прозрачным камнем. Издали-то я и не признала в ней жительницу ремесленно-торгашеской окраины. Вот же, думаю, аристократизм впитался во все поры её кожи, в движения, в её скелет даже! Чиста и благоуханна, не знаю уж, кого она здесь и навещала. Наверное, старых друзей, её не забывших. Ведь у твоей бабушки всегда были деньги. И Нэиль врал, что он беден. Лишь бы отвязаться от меня.
— У него было другое понятие о богатстве, чем у тебя.
— Я спросила в ответ: «А Нэилю вы тоже запретили общаться с сестрой? Он тоже мужчина, неразборчивый в своих связях, если уж он связался с такой как я»?
«Ты падшая, если по свершившемуся факту, и той девочкой, что была ароматным первоцветом, ты уже не являешься. В тебе настолько очевидно распускался бутон яркого таланта, но теперь всё увяло в тебе, подёрнулось гнилью какой-то. Никто не мешал тебе после переосмысления своей ошибки и пережитых страданий поумнеть и сохранить чистоту души, но ты только озлобилась. Тело-то твоё выздоровело, упругое и манящее по-прежнему, но глаза твои стали злые и пустые, как у твоей матери».
«Я всегда такая была. Злая и жадная. Злая на тех, кто имеет то, чего лишена я. И жадная до всего, чего мне хочется, но чего я также лишена. Я избрала Нэиля лишь как возможность стать мне женой аристократа, приличной женщиной. Нэиль для меня уже не существует! Другие не хуже, чем он! Так ему и передайте! А деньги-то при моём умении привлекать мужчин не будут большой проблемой в будущем. Увидите ещё…
«Нужда была передавать ему ругательства скудоумной и несчастной женщины. Может, я и похуже что ему выговаривала. Да ведь ничего уже не исправишь. Ты перед тем, как ему отдалась, ко мне за советом не пришла».
Ух! Как же я рассвирепела: «Наслышаны мы были, как ты и сама в юности безудержной была. В аристократки из низших слоёв выбилась. И вряд ли ты для этого ум свой использовала. Умных и среди простых людей достаточно, да только не обогатил их ум-то. А уж какого рода ум использует женщина, не желающая жить в скудости, то всем известно, где этот ум у неё и запрятан»!
«Я много горя испытала», — ответила она, — «И не искала я никакого богатства в том смысле, какой ты в это вкладываешь. Никогда не стремилась жить среди аристократов, поскольку не вижу никакой разницы между ними и прочими людьми. Только обретение любви делает человека счастливым. И не одну лишь любовь полов я имею в виду. Любовь и милосердие ко всему живому, вот что я имею в виду. Жизнь моя была и остаётся счастливой с тех самых пор, как только я это поняла».
