— Ты всё это придумала! Как костыль для вывихнутой ноги, ты изобрела для своей души, чтобы не ныла по ночам, выдуманную сказку о любви, обратившись к образу прекрасного актёра, кем был когда-то Нэиль. Какие ещё цветы он тебе добывал, преодолевая опасные водовороты? Куколку тебе обещал? Если бы я знала, что она тебе так нравилась, и ты ради безделушки пошла на близость с тем, кто в тебе не нуждался по-настоящему, я бы подарила её тебе сама на долгую память! Вот уж сказительница! Бабушка права, талантов у тебя много. Он никогда бы не полюбил тебя, даже если и «поимел», раз уж ты сама предложила себя! Выставила свою наготу всем напоказ! А кроме твоей наготы, которая есть и у прочих, что у тебя есть ещё? Злая, грубая, нечистая. Ты не надводный цветок, а насыщенно-токсичный дурман из душных и диких джунглей!
Выражение лица Азиры казалось спокойным и даже скучновато-утомлённым. Она притворилась глухой, предоставив Нэе возможность излить своё возмущение. Гелия была не права, отказывая ей в тончайшем лицедейском даре. Возникло ощущение, что она нечто придерживает у себя за пазухой, чтобы утвердить свою правоту во всепобеждающем завершающем аккорде.
— Я встречала много девушек и женщин, которые были бедны, и никакая бедность не могла принудить их к тому, чем занимаешься ты! — кипела праведным гневом изысканная хозяйка, забывшая о собственном печальном опыте проникновения в чужую спальню к чужому мужу, — Они трудились очень тяжело, но оставались чисты. Да ты и не способна любить! Но ты отлично овладела специфическим опытом глумления над теми, кто твои грязные игры принимает за подлинные чувства!
— Так и чего они стоят в таком случае, эти искатели подлинных чувств, если их так легко обмануть.
— Чем лучше человек, тем он доверчивее, тем легче его обмануть. Особенно такой токсичной чаровнице как ты!
— Я никого не обманываю. Я всего лишь даю то, что от меня и требуют те, кто ищут вовсе не любви, поскольку за любовь, как известно, не принято платить, — она что-то вынула из своей изящной сумочки на поясе и протянула Нэе.
— Тебе решила вернуть, — на вытянутой ладони Азиры лежал мамин браслет змейка. — Мне Нэиль дал, но лишь как залог, знак того, что он выполнит своё обещание и возьмёт меня на острова вместо Гелии. Чтобы я не плакала и не повторила того безумства, когда решила утопиться. А браслет он вернул бы тебе. Если бы свою вещь отдал, то я бы могла подумать, что своё-то можно и забыть, а так… он взял твою память о маме. Гелия не была ему нужна. Он уже не желал её прощать. Он всего лишь хотел устроить ей прощальный ужин в вашем доме, а потом покинуть её навсегда. И отчим того же требовал. Отчим не желал допустить дрянную Гелию на свои острова. Он согласился на то, что близкой девушкой Нэиля стану я. А уж там видно будет, как сложатся наши дальнейшие отношения. Главным его условием было, чтобы я родила Нэилю ребёнка. А Ласкира сказала: «Не будет у неё теперь никаких детей»! Твой теперешний муж очень ругал Ласкиру за то, что она сотворила со мною: «Пошла проторенным уже путём, старая ты и беспутная дура»!
— Кто ж тебе и об этом рассказал?
— Телохранитель твоего Тон-Ата и рассказал. Он слышал, как они ругались в том имении, где у твоего мужа и были лекарственные делянки. Я тому парню нравилась… Зовём Ласкиру? Что скажет она?
Нэя не могла видеть себя в тот момент со стороны. Вид уж точно был жалким. Она схватила браслет молниеносно, словно боясь, что он растает в воздухе, исчезнет, как иллюзорный и потрясающе дорогой образ из сновидения. Азира всё такая же, утомлённая по виду, ничуть не торжествовала. Ласкиру звать не захотела уже Нэя. Всё услышанное необходимо было забыть. Бабушку ни в коем случае не тревожить. Азира не стала после своей затяжной новеллы ни ближе, ни понятнее.
Спустя короткое совсем время, после этих назойливых визитов, жалкое зрелище являла собою уже Азира, на время утратившая от стараний Чапоса, усиленных также и воздействием Рудольфа, свой здравый ум. Чапос слишком уж перестарался с передозировкой, накачивая фееричной энергией свою любимую марионетку, пока та не лопнула. Франк предупреждал Рудольфа о неполадках в организме девушки, по мере сил стараясь восстановить её нарушенный обмен веществ, да для Рудольфа чужая жизнь была теми самыми потёмками, куда погружаться слишком затратно. Танцорка была ему не нужна, её раскрепощённые танцы завершены, мысли о вызревающем в ней ребёнке сотрясали ужасом. Вся Паралея казалась нескончаемым фильмом ужасов…
