— Я родилась в этих местах. Недалеко отсюда есть совершенно уже пустой посёлок, где мы жили с матерью. А вокруг никого. Правда, за рекой сразу город начинался, тот, что неподалёку отсюда. Ну, вот… — Она хмурилась, пытаясь уловить ускользнувшую нить собственного повествования. — Мой горный златокудрый ангел, а он жил в горах в загадочном доме из зеркального серебра, и умел летать по небесной тверди в прозрачной штуковине, прощал меня за то, за что любой меня бы избил. Ведь сколько случаев, когда калечат и убивают девушек просто за слово, сказанное наперекор. Да. Не видела я потом никого, похожего на него. Имя его было Шан-Дор. Я полюбила его в те дни, когда считала, что сердце моё навсегда стало отгоревшим дотла. А это было не так, или же он исцелил меня. И если бы я смогла в те годы уйти далеко от столицы в поисках другой дороги и других людей, то у меня бы была совсем другая жизнь. Я же осталась там, где и была, — в столице. А уж она как кислота выела меня до самого донышка души. Вместе с памятью обо всех последующих событиях. И хорошо. Чего помнить? Но Шан-Дора я не забыла. И сама себе порой не верю, что он был в действительности. Как будто ветер из-за гор принёс в мою душу образы чужой нездешней судьбы, и они чудом прижились, став мне родными. По своей ранней молодости я на фабрике работала. Поэтому моя последующая жизнь казалась мне неслыханным везением. Но быстро я измоталась. Природа что ли хлипкая досталась. Мать родила меня, будучи почти старухой. Вот здоровья и не было с детства. Просили у неё. Отдай девочку на богатое воспитание. Что она тебе, нищей? Нет. Оставила. Отец умер рано, когда я только и соображать начала. А эта карга ради того и оставила, чтобы я на неё работала. Так что и место рождения это посильнее судьбы будет. Не всегда преодолеешь тяготение нищеты. Я красивая была. И, понятно, нашёлся тот, кто первый и пристроился под мой доверчивый девичий бочок. Не скажу даже, что полюбила его. Скорее, отозвалась на его страсть. А он собою тоже не последний был в тех местах, что за рекой начинались. Но мать его ведьма была. Возненавидела меня. «Зачем тебе нищая, когда ты и сам нищий? Да и неумеха, ничего не умеет. Брось»! Он вроде не слушал, пока охота была в меня, дуру, раскрытую для него, входить да наслаждаться без ответственности и трат. А потом удрал, решил стать военным. Поступил куда-то. Стал охранником, хотя, впоследствии вылетел. Где-то, слышала, по лесам здешним обретается. Охраняет деревья. Если уж людей не смог. Я же ребёнка мамаше и оставила. Благо, что никто не донёс. Селение пустынное, одни мы с матерью там и жили. Но в столице, видишь, участь падшей меня настигла. Мамаша ребёнка в Департамент детства сдала. Надеюсь, что она, а это была девочка, обрела более удачливую судьбу. Я же о своей участи не жалела в первое время. Хотя измоталась быстро. Вышвырнули меня, но в пустынях полно народу обретается. Живут люди и там. Не пропадают. — Она вяло теребила хлеб бесцветными губами. — А ты, лохматая, пользуйся, пока хороша. Я-то дура была, все возможности прошляпила. Ума не хватало ни за что зацепиться. Как иные. А ты не теряйся. Может, не пропадёшь ещё. А то запомни, останешься тут, никому не нужная, приходи в пустыни без боязни. Мы дружно там живём. Не пропадаем! — и она, встав и отряхнув свой подол от травинок и крошек, по-прежнему игнорируя Антона, будто и не было его тут, пошла прочь.
— Эй! — крикнула ей Икринка, — подожди! Я дам тебе денег!
На что женщина, не оборачиваясь, ответила, — Себе на будущее копи. Не забывай о нём, о будущем своём. Оно у нас одно — пустыня или ранняя смерть. Хотя, последнее и лучше всего. — Шаркающие от сваливающихся туфель шаги ещё долго были слышны в утренней тишине на тихой и безлюдной дороге.
— Ты чего испугалась? — глупо спросил Антон, к которому вернулся дар речи. Он словно очнулся от гипноза, наведённого присутствием причудливой прохожей, и увидел помертвелое лицо Икринки. Чтобы отвлечь её от жуткого видения, Антон стал бережно гладить её, застёгивая одновременно пуговки на платье, поняв, что Икринка всё это время находилась полураздетой, пока странная женщина вела с нею одностороннюю беседу. Вероятно, из-за яркого платья, красоты и очевидной, только что произошедшей любовной сцены, прохожая нищенка и приняла Икринку за проститутку.
— Тебе не страшно?
— Чего? Я уже привык к их изломанному миру. И давно устал надрываться душой. Конечно, их жалко. А для чего, по-твоему, мы тут торчим в своих подземельях?
— Но ведь это моё будущее. Моя старость.
— Твоя? Ты что?! На Земле не бывает такой старости и такой жизни.
— Что же, и смерти у вас не бывает?
— Бывает. Только зачем об этом думать сейчас?
— Но ведь её глаза сказали мне больше её слов. И это не её, а моя жизнь будет такой, на какой-нибудь из пустынных свалок.
— Что ты несёшь? — возмутился он, — ты земная девочка. Причём тут их свалки и их старость? И ни на каком Троле ты не останешься!
— Какой страшный вокруг мир! Ты же видел на их дне мутантов, изгоев из пустынь?
