После того как Азира вышла из клиники Тон-Ата, Чапос вывез её в далёкую, и от того несуществующую для Рудольфа, окраину страны. В один из пустых вечеров, когда с Гелией так ничего и не вытанцовывалось, он притащился в «Ночную Лиану» с затаённой мыслью поймать Ифису. Но говорливой скиталицы там не нашёл. Тогда он решил повторно отведать самой малости «Матери Воды», захватив с собой очищающую кровь капсулу, чтобы принять её не мешкая, едва галлюцинации начнут зашкаливать за опасную черту. Он вяло и тягуче раздумывал о том, не является ли мир этот затейливой галлюцинацией? Или сном межзвёздного перелёта? И нет ничего вокруг, ни Трола, ни Гелии, ни Азиры, не было никакой Нэи, и космос это голографический бред, та самая «бутылка Клейна» — замкнутая односторонняя поверхность, пустота, злонамеренный заговор тайной касты земных конспирологов с их закрытыми, а значит и тёмными целями. Они как пауки ткут образы из вселенской пустоты, населяя ими сознание внушаемых и подвластных им людей.
— Одна я и была твоей реальностью, — сказала девушка в маске, вдруг возникшая напротив. — Я одна была твоей женщиной, а отторжение тобою моей любви, твоё нежелание прощения моей пустяковой вины, в которой ты и был виноват, и породило этот бесконечный ряд всех последующих женских тварей.
— Уж и тварей, — пробормотал он, испытывая желание потрогать её платьице, то самое узкое и переливчатое, в котором она была однажды в «Звёздном Персее». Он даже вспомнил, что под ним у неё были крошечные трусики, совсем прозрачные с вышитой искрящейся ракушкой, закрывающей то место, куда он и пытался тогда залезть прямо за столиком в баре, — где таилась её живая сокровенная, телесная ракушка, опушенная нежными волосками. Он решил это проверить. Но не сдвинулся и с места. — Покажи мне твои трусики, на них ещё была такая прикольная ракушка. Я помню. И тогда я сразу поверю, что ты настоящая. Кто мог ещё знать о том, что на них было изображено?
Она даже не пошевелилась, а выражения у маски же не было. Маска проигнорировала нескромную просьбу и продолжила, — Не твари в том смысле, что низкие или недостойные сами по себе, а в том смысле твари, что сотворены твоей низкой похотью. Или ты думаешь, что тебе будет даровано в избытке то, что даётся не каждому из живущих людей даже единожды? Даже эту Нэю, которую ты пытался жадно пристроить к своему телу, ты оценивал с позиций тех ощущений, которые давала тебе я. И они были лишь приближением к нему. И такими останутся. Но у меня нет и этого приближения. Ничего у меня нет. Всё ты обрушил. Даже лица нет.
Он попытался прикоснуться через стол к тончайшей в своих деталях маске, ровный нежный носик, пухлые губы сердечком, выкрашенные в золотую с блёстками помаду, и на ладонях осталась мерцающая пыльца, а само впечатление от прикосновения было таким, будто это живое лицо. Тёплая маленькая рука захватила его ладонь.
— Нельзя тебе это пить, — сказала ему та самая старушка из клиники Тон-Ата, оказавшаяся сидящей на месте девушки в маске. Он заглянул под стол, вдруг маска там, но под столом ничего не было. Да и платье на старой женщине было другое. Местное, серо-стальное, не из бедных, но не из тех, в которых щеголяли тут женщины, доставляемые на заказ. Одиноких скиталиц, вроде Ифисы, было немного, да и то все как назло такие, что не возникало желания к ним приблизиться. Может быть, они были и моложе, но не нужны. Чистая старушка смотрела с укоризной, старое лицо почти не имело морщин, волосы убраны в изящную синюю чалму, в которой тепло переливались стеклянные звёздочки, словно старуха была звездочётом из старинной сказки. Рудольф хмыкнул.
— Ты из-под стола, что ли, вылезла? — спросил он, — я не видел, как ты и подошла.
Старушка взяла синюю ёмкость, и Рудольфу почудилось, что фигурка с неудовольствием толкнула ножкой руку старушки. Та деловито открыла серую в цвет платья сумочку, висящую на серебряном пояске, и опустила графинчик в глубину этой сумочки. — Мне пригодится, а тебе к чему она? Нельзя тебе. Из-под какого это стола я вылезла? Когда я уже давно тут сижу. Ты сам же и разрешил, сказал, одиноко тебе тут. Узнал меня и пригласил.
— Да? А ты чего тут? Я думаю, бабушка, тебе нужен кто-то другой. Не я, это точно. Хотя, без обид, ты прекрасно выглядишь. Долго лежалое, но хорошо сохранившееся яблочко. Вон и щечки у тебя румяные. Ага, и запах фруктовый, чистый. Но я не по части мудрых дам. Если пригласил, как говоришь, так это повело меня несколько. А чего я тебе говорил?
— Трусики хотел посмотреть. Я и говорю, упился! Какие у меня трусики, панталоны до колен. Хочешь, покажу? Высохла я, а когда-то да, могла напоить жаждущего, утешить тоскующего, беспечного повеселить.
— Ты — поэт как твой патрон. Но на кой ляд мне твои панталоны? Ты сводня? Если девочки хорошенькие, тихие, я, пожалуй, соглашусь. Не выношу я этих бедолаг общего употребления. У вас же, я слышал, есть тайные уютные уголки отдохновения, вне закона, конечно, но… У меня как раз сейчас такой подъём.
