«Узнав из газет о скорых гастролях в “Метрополитен”, допустим, Марии Каллас, – рассказывал Давид, – наш хозяин заводов устраивался через знакомого ассистента режиссера… в статисты.
То есть в массовку.
И был рад и счастлив, что, одетый в солдатскую униформу, с ружьем в руках стоит в двух метрах от несчастной Тоски – от поющей звезды.
Состарившись, меломан распродал заводы и стал на три – пять месяцев приезжать в свой родной Будапешт: Венгрия стала свободной.
В оперном театре есть специальная служба по найму статистов. В основном студентов или пенсионеров.
Тайно, заплатив обалдевшему ассистенту режиссера (привыкшему, между прочим, самому выписывать мимансу скромные суммы) пару тысяч долларов, устраивался на весь сезон или на полсезона статистом в оперных спектаклях.
Когда же доводилось ему “играть” на сцене, закупал целую ложу для своих друзей. И поздно вечером, обзванивая их, расспрашивал: узнали ли его в толпе гуляющих парижан второго акта “Богемы”. И если узнавали – совершенно был счастлив…»
Увиденные в Париже весной цветы восхищали его, и восхищение не отпускало его, когда он об этом рассказывал: «Цветут каштаны! Сирень! Крепкие тюльпаны на высоких стеблях всех цветов! С ума сойти!»
В вестибюле платной клиники в Москве он забыл о регистратуре и чего-то требовавших от него охранниках и был заворожен звучанием нежных звуков арфы. «Это не радио, – записал потом. – Справа у окна юная Эрдели перебирает струны золотистой арфы. Ни х… себе!»
У Боровского, постоянно вбиравшего в себя невероятное количество жизненных впечатлений и готовившего их, оживающих в его преломлении, к появлению на сцене, условность и жизненная достоверность сплелись в единое целое. Тем, как он обустраивал придуманное пространство, Боровский помогал актерам усиливать звучание своей роли. Сфальшивить было невозможно. Давид Львович никогда не декларировал «величие замысла» (Ахматова), оно наблюдалось во всех его творениях. «Более жизненного сценографа я не знаю», – говорила Алла Михайлова.
Неожиданные, грандиозные соотношения замысла и сценографии «Дон Кихота. 1938 год» по Булгакову и Сервантесу – спектакля, поставленного в родном доме, в Театре имени Леси Украинки в 2006 году вместе с Михаилом Резниковичем, – когда в московской квартире драматурга вдруг неожиданно, из всех дверей, окон, книжных шкафов, возникают герои Сервантеса и, рассказывает режиссер, «вторгаются в комнаты, заполняют все пространство квартиры, начинают, пользуясь предметами и вещами хозяина дома, радоваться и горевать, отчаиваться и надеяться». Стулья, придвинутые к обеденному столу, внезапно превращаются в Росинанта и ослика, светильник под абажуром начинает кружиться в ритме ветряных мельниц, а вместо подсвечника все видят жезл губернатора.
Давид, надо сказать, поначалу категорически отказывался делать этот спектакль («“Дон Кихот”, – говорил, – никогда не имел успеха»), но потом придумал ход, соединив 1938 годом Сервантеса и Булгакова.
В 1981 году Боровский занимался в Мюнхене оперой Эрманно Вольфа-Феррари «Четыре грубияна» (премьера состоялась 18 февраля 1982 года). Изучив все возможные материалы, всегда для него становившиеся необходимым раздражителем, остановился – касательно костюмов – на таком, надо признать, экзотическом материале для них: они, поделился Давид своими соображениями с руководителями мюнхенской оперы, которым предстояло утверждать все расходы, связанные с постановкой, должны быть сшиты из старых немецких гобеленовых ковриков с изображениями зверушек, лебедей, зáмков, расположенных в старинных парках.
После войны такие коврики были в моде в Советском Союзе.
Выяснилось, однако, что подобные коврики давно не производились и достать их для пошива столько, сколько требовалось, возможности не было. Давиду были предложены образцы новых гобеленовых тканей, он с поражавшим немцев упорством их «заворачивал» и продолжал настаивать на «замках» и «лебедях». В каких-то закромах откопали старые ткани, пошили из них один костюм, после чего с новыми образцами к Давиду больше не приставали и занялись поисками нужного количества того, что требовал этот «взыскательный художник», проявивший упрямство и в поисках гобеленов «рыскавший» по малоприметным магазинчикам. Нашли.
Критик Григорий Заславский полагает, что по спектаклям Давида Боровского можно отсчитывать эпохи: шерстяной занавес в «Гамлете», грубой вязки. Или – «А зори здесь тихие…». Или – в «Современнике» – «Аномалия»: образ ржавой, заржавевшей страны, ведь речь в пьесе Галина шла о каком-то военном стратегическом объекте, обезлюдевшем в перестроечные годы. Или – «Иванов» во МХАТе: пустое пространство, вне быта, только ветви какие-то, как бурелом, вместо задника и один-единственный стул на сцене.
