Давид Боровский убрал со сцены искусственность, фальшивость, нарочитость. Есть театральный язык, и есть воображение зрителя, которое мощнее, чем кажется поначалу. «Вечный спор, что лучше: нарисованный задник леса или бревно настоящего дерева, лежащее на сцене, – говорит Александр Боровский. – По мнению папы, – второе, то есть бревно, на которое можно сесть, в которое можно вогнать топор, которое можно распилить. Мне кажется, его понимание и чувство фактуры стало доступнее для зрителей, их фантазии и воображения, нежели писанный в “натуральной манере” задник. Он ввел и аскетизм, и чистоту, и условность, с одной стороны, с другой – в этом лаконизме соблюдалась достоверность предметной фактуры. Каждый элемент “играл” и обретал массу ассоциативных значений. Такое сверхточное попадание в замысел, идею, смысл, нерв произведения. Наверное, это и изменило пространство сценографии в театре».
Из вещей, которые благодаря выдумкам Боровского – его «аттракционам» – приравнивались к актерам и становились предметами искусства, он выжимал непредсказуемые смыслы. Например, в трифоновском «Обмене». Запредельная, порой, условность и корневая правда соединены Боровским без швов. Жизненная правда в обнимку с театральной условностью.
В «Обмене» художник через подлинные вещи, до предела заполнившие сцену, с такой силой пронзительности усилил простенькую, обыденную, казалось бы, историю, что она выросла до размеров драмы.
И как всегда у Боровского, – все просто. И пришло из жизни. Боровский рассказывал, что толчком замысла послужила не раз виденная им привычная картина: сгрудившиеся у подъезда дома, в котором он жил, вынесенные из квартиры вещи, потерявшие свой изначальный смысл, совершенно беззащитные. «Условный прием, – говорила Алла Михайлова, – в сочетании с безукоризненной подлинностью вещей не только добавляет смыслы, но возводит историю в ранг притчи».
Превращение предмета, словно по мановению волшебной палочки (а какая еще палочка, если не «волшебная», должна дирижировать внутри «волшебной коробочки»?), в эмоциональный образ с метафорой, которую все запомнят, поскольку именно она выражает суть заложенного в пьесе, – великая тайна Боровского, данная ему, надо полагать, свыше и унесенная им с собой.
Вещи, участвующие в «Обмене», Виктор Березкин окрестил «инсталляцией». Можно, наверное, и так. Но инсталляция скорее хорошо продуманная художественная подборка вещей, выставленных в заданной последовательности, но напоминавшая блошиный рынок. Вещи же Боровского в «Обмене» – живые. Они занимали свои места в квартире, хозяйка которой была смертельно больна и «предназначена» сыном для участия в немедленном обмене ради улучшения жилплощади. Вещи из реальной жизни – к некоторым из них были пришпилены «стригунки» (так называли объявления об обмене) – вызывали сопричастность зрителей.
У Боровского, неведомым путем связавшего сценографическими решениями смысл спектакля, эстетику театра и функциональность, на сцене играло все, что он на нее выставлял. Вещи, конструкции, предметы. Все вместе и в сочетании друг с другом. У Боровского – поэзия вещей. Они у него – воспользуюсь одним из любимых его слов – «рифмуются».
Не могла, полагаю, в спектакле «Пристегните ремни» не ошеломить такая деталь: подголовники самолетных кресел, на которых восседали высокопоставленные члены комиссии проверяющих, летевших на какую-то важную стройку, были одеты в белоснежные чехлы. Подголовники кресел, занятых усталыми солдатами, одетыми в форму, соответствующую форме первого года войны, наспех обмотаны бинтами.
Из этого же «играющего» ряда – старые двери из петербургского дома в «Преступлении и наказании», крестьянские поделки в «Деревянных конях», панцирные сетки кроватей в рощинском спектакле «Валентин и Валентина»… Бесконечное множество бытовых вещей, вызывающих у зрителей личные воспоминания и ассоциации.
В список исполнителей Театра на Таганке следовало, полагаю, внести – в программки спектаклей и на афиши – Занавес, Лифт, Борону, Дверь, Полуторку, Повозку… Да и в других театрах много чего можно обнаружить для этого ряда.
«Он умел, – считает Михаил Резникович, – уникально переплавлять, ему одному доступным способом, самые разные впечатления жизни: поступки людей, городской пейзаж, беспорядок городской стройки, полуразрушенный мост через реку, скворечник на дереве, фактуру ткани – в замысел, в сценографию, в движение пространства будущего спектакля. Соединяя при этом несоединимое, находя на первый взгляд неимоверное, неожиданное соотношение условного и безусловного».
Многим неординарным персонажам находилось место на антресолях памяти Боровского. И время от времени он с удовольствием о них рассказывал. О венгре-миллионере, обожавшем музыку, хорошо ее знавшем и хорошо в ней разбиравшемся, настолько, словом, большом любителе музыки, что он, уехавший из Венгрии в 1956 году в Америку и там, благодаря тому, что основал производство солнечных батарей, разбогатевший, придумал для себя такую забаву.
