Давид взял свои деньги и деньги Любимова и отправился в Кенсингтон-гарден. Перед выездом позвонил в бухгалтерию посольства, предупредил о своем приезде. В блокноте Боровского рядом с номером телефона бухгалтера советского посольства выписка из заметок Федора Шаляпина, сделанных в 1921 году: «В этот мой выезд из России я побывал в Америке и пел концерты в Лондоне. Половину моего заработка в Англии, а именно 1400 фунтов, я имел честь вручить советскому послу в Англии, покойному Красину. Это было в добрых традициях крепостного рабства, когда мужик, уходивший на отхожие промыслы, отдавал помещику, собственнику живота его, часть заработков. Я традиции уважаю. Шаляпин».
Все, кто приезжал из Советского Союза за границу работать – сниматься в кино, ставить спектакли, выступать с концертами, играть в шахматы, танцевать, – автоматически становились рабами, обязанными сдавать государству значительную часть полученного в рамках заключенного контракта заработка. Больше «половины», о которой говорил Шаляпин. А потом, когда наступали трудные времена, связанные со здоровьем, приходилось (как не только Давиду Боровскому) разыскивать по принципу «с мира по нитке» деньги на проведение, скажем, операции на сердце…
Давид поехал в центр Лондона городским транспортом. Немного волновался, сможет ли пройти: у посольства каждый день шли антисоветские митинги протеста. Отрезок улицы, на которой находилось посольство СССР, был блокирован полицейскими. В особняк Давид вошел спокойно. Едва за ним захлопнулась входная дверь, к нему подошли четверо. Боровский сказал им: «Давайте я сначала все-таки в бухгалтерии “освобожусь”» – «Да-да, пожалуйста».
Давид сдал деньги, получил справки для Госконцерта за Любимова и за себя, вышел и вместе с ожидавшими его прошел в кабинет советника по культуре. Там он увидел лежавшую на столе еще одну газету с портретом Любимова. Ему перевели заголовок: «Русский режиссер в Россию не возвращается». Посольские спросили у Давида: «Что это такое, как это понять?» – «Да никак не надо понимать, я с Любимовым не первый раз, мало ли что печатают». – «Он вернется или не вернется?!» – «Да вы что, у него же в Москве театр!» – «Когда он улетает?» – «Не знаю, лично у меня билет на одиннадцатое».
Тогда в знак протеста самолеты из Лондона в Москву уже не летали, он еле-еле достал билет на поезд, а Любимов собирался лететь в Будапешт, а уже оттуда – в Москву.
«Вы можете гарантировать, что он вернется?» – сложно, наверное, было придумать вопрос глупее этого. Боровский сказал: «Любимов болен, и завтра премьера. Позвоните ему, наверное, он вас пригласит на спектакль. Вы и раньше могли бы поинтересоваться».
«Короче, – рассказывал Давид, – я что-то промычал, выпросил у них газету “Футбол” за месяц и умчался. А на следующий день случился известный скандал с Филатовым, советником по культуре, который накануне со мной говорил. Очевидно, он все-таки позвонил Любимову, и тот его пригласил на премьеру. А мне, как обычно бывает в премьерный день, надо было перед спектаклем подождать кого-то из друзей и знакомых, кому-то отдать билеты. Пробегаю через фойе, смотрю, Филатов там крутится. Потом, за полчаса до начала, видел, как он о чем-то разговаривал с Любимовым. Наконец, спектакль начался, фойе опустело. Любимов отправился в зал смотреть. Я смотреть не собирался, а пошел в фойе, там и чаи и бар, все вместе. Вдруг вижу: в пустом фойе сидит насупившийся Филатов. Я, естественно, повернул назад, чтоб с ним не столкнуться. Потом, когда через какое-то время я опять вышел, его уже не было. Видно, уехал. А в антракте Любимов громогласно рассказывал, как тот к нему подошел: “Юрий Петрович, я хочу с вами поговорить” – “Говорите, у меня нет секретов, это мои английские друзья!” – “Но я бы все-таки хотел поговорить с вами лично” – “А я хочу так”. Какой бы Филатов ни был советский, даже сверхсоветский чиновник, но и он, очевидно, не смог стерпеть. Кому понравится, когда тебя публично унижают? И он произнес ту злополучную фразу, про преступление и про наказание, облетевшую всю прессу».
Фраза эта Любимовым фактически была спровоцирована. Реакция Юрия Петровича на дурость Филатова вовсе не походила на «неконтролируемый выплеск эмоций», будто бы заставивший Любимова пожалеть об этом сразу после инцидента.
В изложении известного офицера разведки Юрия Кобаладзе, человека, заметил бы, с репутацией весьма достойной (во всяком случае, никто из знающих его никогда в репутации Кобаладзе не сомневался), происходившее тогда в Англии выглядит следующим образом:
