Давид пришел в половине шестого. Нет письма. Пошли в театр. Кончился спектакль. «Ну, сейчас пойдем, и я напишу». И тут появляется француз: «Я из Парижа, мне интервью». Приехал на три дня специально. «Ну, так скажи ему, что завтра, – вспоминал Давид. – Нет, тут же сел давать интервью. А мне в шесть утра вставать…» При слове «интервью» глаз у Юрия Петровича загорался моментально, он делал «стойку» – при любом, даже самом жестком режиме репетиций («Лучше бы отдохнул», – говорил Давид). И уже почти к ночи Любимов стал писать Дупаку письмо. Написал и заявление об отпуске по болезни Шадрину. Потом предложил: «Поехали к Аббадо, его жена спагетти приготовила». Я отказался, мне было не до спагетти. Любимов с Катей остановили такси, мы приобнялись… и – все. Он не вернулся».
Подробности важны, потому что даже в новейшие времена, когда с получением точной информации проблем не возникало, лондонская ситуация преподносилась порой (серьезными, казалось бы, журналистами) словно фрагмент из комикса, такой, к примеру, как этот: «…Любимов едет в Англию. Ставит там “Преступление и наказание”. На банкете среди похвал и тостов чиновник из советского посольства шипит: “Преступление вы совершили. Теперь ждите наказания”. Взбешенный Любимов дает резкое интервью. И остается лечиться в Англии». Какой «банкет»?.. Когда появилось интервью?..
Давид из Лондона привез две бумажки от Любимова – «записки на клочках». Первая – заявление начальнику Главного управления культуры В. И. Шадрину о предоставлении Юрию Петровичу отпуска с приложенной к нему справкой о состоянии здоровья от 10 сентября 1983 года. Вторая – короткое послание Н. Л. Дупаку («дорогой Николай Лукьянович!») с фактическим ультиматумом в концовке: «20 лет театр подвергается непрерывным унижениям и оскорблениям некомпетентных людей, я вижу для всех нас необходимость подвести итог двадцатилетней работы. Этот итог – репертуар театра.
Без закрытых спектаклей работу свою и театра я считаю бессмысленной».
Власти на ультиматум, переправленный им Дупаком, откликнулись: спектакли («Живой», «Высоцкий», «Борис Годунов» – о них вел речь Любимов) не разрешили, а режиссера, поскольку он сам свою работу без этих спектаклей назвал «бессмысленной», уволили 6 марта – ровно через полгода после премьеры «Преступления и наказания» в Лондоне (Филатов-то прав оказался, предрекая «наказание»…): простейшую для любого советского учреждения формулировку, к политическому осуждению не имевшую малейшего даже отношения, на сборе труппы зачитал Валерий Шадрин: «В связи с неисполнением своих служебных обязанностей без уважительных причин».
Отпуск по болезни Любимову был сначала оформлен на месяц, а потом переоформлен до 1 января 1984 года. На основании приложенной к привезенному Боровским письму справки из лондонского госпиталя. Как бы, интересно, Юрий Петрович отнесся к актеру, испросившему почти четырехмесячный отпуск, но после его завершения так в театр и не явившемуся? Егор Яковлев, беседовавший с Любимовым в Штутгарте в апреле 1988 года, сказал: «Да, были попытки отстранить вас от руководства театром. Но они не удались. В конечном счете театр оставили вы…»
Думал ли Любимов перед поездкой в Лондон о том, чтобы не возвращаться? «В преклонном возрасте, с женой и маленьким ребенком, – объяснял он, – не уезжают навсегда, бросив вещи, оставив даже библиотеку, которую собирал еще отец».
Любимов, скорее всего, находился на перепутье. Он рассчитывал на то, что своим временным невозвращением заставит власти – к ультиматумам из-за рубежа они должны будут, по его разумению, прислушаться – отменить все наложенные на его работу и работу всего театра запреты, держа в уме – ему же обещали! – возможное заступничество Юрия Андропова.
Плану Любимова, если таковой все же существовал, не суждено было, однако, сбыться. Власти, как показали все дальнейшие события – увольнение с должности, исключение из КПСС, лишение советского гражданства, – плевать хотели на его просьбы, заявления, ультиматумы.
В разговоре с Егором Яковлевым Любимов признавался, что он «втайне все-таки надеялся: со мной, в конце концов, посчитаются, разрешат выпустить эти два спектакля… Считайте это моей политической наивностью, но я думал, что смогу таким образом оказать давление, убеждал себя: вспомнят, что мне 66, сочтут возможным пойти навстречу…»
Но… Состоялось добровольное невозвращение, спровоцированное скандалом с властью.
Любимов называл себя «бродягой», мотавшимся по Европе. Не каждому, стоит заметить, «бродяге» удается за время бродяжничества поставить два с половиной десятка драматических и оперных спектаклей в театрах многих стран, в том числе и на лучших сценах мира – в лондонском «Ковент-Гардене», парижском «Гранд-опера» и «Ла Скала» в Милане. «За семь лет за границей, – говорил Любимов, – я сделал больше, чем здесь за двадцать».
