В другом интервью – тому же Ванденко в тех же «Итогах» – 19 сентября 2011 года сообщил душераздирающие подробности: «…из Кремля пообещали насильно вернуть Любимова и судить по всей строгости закона. То были не пустые угрозы. Я летел из Лондона в Болонью, и в аэропорту Хитроу двое плечистых ребят начали теснить меня, едва не впихнув в самолет Аэрофлота вместо Alitalia. Зажали с разных сторон, взяли под локотки и повели, куда им надо. Хорошо, британские джеймсы бонды вовремя подоспели и отсекли майоров прониных из КГБ. Потом в Италии каждый мой шаг караулили четыре автоматчика («…тридцать пять тысяч одних курьеров!» – рассказывал у Гоголя Хлестаков; Давид говорил о «неистребимом желании Любимова “мести пургу”, надуваться, быть значимее…» –
«Российской газете» Любимов сказал, что, видимо, «был приказ любой ценой меня привести обратно для расправы. Они мне говорили: “Не вас, так ребенка возьмем. Тогда сами придете”». Все-таки действительно у Юрия Петровича лучше всего получалось рассказывать, во всю ширь растягивая «меха гармони воображения», о том, чего не было, и о том, чего не могло быть.
«Артистичность натуры Любимова, – пишет Соломон Волков, – не вытравленная годами, событиями, людьми склонность к чрезмерным зачастую преувеличениям и, что уж скрывать, к эпатажности, благосклонно принимавшейся окружающими, ради кого она и вспыхивала иногда удивительными эскападами, артистами, журналистами, случайными людьми (для них-то вообще все это было в диковинку, и слушали они безграничные выдумки мэтра с открытым ртом), – все это заставляло предполагать, что порой Юрий Петрович сначала конструировал пороховой погреб, а потом шел в табачный киоск за спичками».
На 45-летии «Таганки» в 2009 году Вениамин Смехов сказал Любимову: «Юрий Петрович! Все-таки это особый талант. У вас лучше всего получается вспоминать то, чего на самом деле не было!»
Любимов чудесно ответил: «Веня, я актер. А наш инструмент – воображение».
И очень многие воспоминания Любимова – о военных годах, о Сталине, режиссерах и актерах прошлого – навеяны, ничего не попишешь, «воображением», перехлестывающим порой через край. «…и с удовольствием сочинит новые подробности “Войны и мира”. В «Рассказах старого трепача» Юрий Петрович признается: «И я, грешный, частенько привирал, вот и надо это написать, где привирал, а где нет. А может, и не надо, пусть сам читатель соображает где…» Где, надо полагать, правда, а где не вымысел даже, а придуманное «ради красного словца».
Встречавшиеся с Любимовым на Западе в первые месяцы его невозвращения рассказывали, что он не протягивал руки при встрече, не назначал свиданий в рискованных местах и вообще вел себя неузнаваемо странно. Было видно, он чего-то опасается. Не доверяет.
Даже годы спустя после лондонской истории, 28 января 1991 года в Брно, Любимов сказал, как записала в дневнике Алла Демидова, таганцам, что «боится (а я думаю, что не хочет) возвращаться в Москву, что якобы его там убьют». Позже Любимов говорил, что он опасался, что его «сошлют как Сахарова» (только артистическая натура с исключительно высоким уровнем самомнения могла выдумать такое сравнение!)
9 сентября 1983 года Любимова и Боровского на машине повезли в центр Лондона, в театр, смотреть сцену в Вест-Энде, поскольку возникла идея «перевезти» «Преступление и наказание» туда. «Посмотрели, – рассказывал Давид, – выходим, а те, кто нас привез, – исчезли. Я говорю, мол, ерунда, Юрий Петрович, я знаю, как добраться обратно на метро. А он весь в напряжении: приехать-то мы приехали в безопасной машине, а тут… Вытащил красный швейцарский перочинный ножик из кармана брюк и переложил в карман плаща. Я спросил: “Чего вы опасаетесь?” “Они все могут”, – ответил Любимов».
Давид собрался в Москву. Холодок между ним и Юрием Петровичем из-за болонской оперы никуда не делся. Любимов давал одно интервью за другим. 10 сентября, накануне своего отъезда, Давид сказал Любимову: «Юрий Петрович, теперь вы и мне должны дать интервью. Когда я вернусь, на меня все накинутся. Что я им должен буду сказать?» Он пообещал: «Я напишу Шадрину заявление об отпуске и напишу письмо в театр». День проходит – нет ни заявления, ни письма. Юрий Петрович сказал Давиду: «Придешь в шесть ко мне, я при тебе напишу».
