«Немедленно» же предложили отправиться в Англию не потому, что предвкушали фортель от Любимова («Поезжай скорее и дай интервью “Таймс”, а уж мы тебя!..»), а только потому, что переговоры о «Преступлении и наказании» наконец-то завершились на финансовых условиях, устроивших советское Министерство культуры. Репетиции «Преступления…» начались 25 июля 1983 года, премьера состоялась 5 сентября. Театр на Таганке выезжал в сентябре на гастроли в Омск.
Ольга Мальцева полагает, что кризис власти «побудил московских сатрапов, как оказалось – во вред себе, отправить Любимова вслед за Андреем Синявским, Виктором Некрасовым, Александром Солженицыным, Мстиславом Ростроповичем, Иосифом Бродским – из страны».
И здесь (как с примерами у Гершковича) совершенно несопоставимые случаи. Пяти упомянутым выдающимся деятелям литературы и искусства были выданы билеты в один конец. Кто-то из них обратился к властям за разрешением на выезд за границу, кого-то просто-напросто выгнали из страны. Солженицына, можно вспомнить, выдворили, организовав по решению Политбюро ЦК КПСС спецрейс после согласования деталей перелета с западными властями. Можно вспомнить также диссидента Владимира Буковского – его вообще обменяли, словно вещь, на чилийского коммуниста Луиса Корвалана.
У Любимова же в сентябре 1983 года после премьеры «Преступления и наказания» не было никаких препятствий для возвращения из Лондона. Хочешь – домой вместе с Боровским. Хочешь – через родной для жены Будапешт.
Но!
Во-первых, Юрий Петрович хотел – и Давида уговаривал составить ему компанию – из Лондона лететь в Италию и ставить там оперу. В итоге Любимов (больной или от болезни, о которой он информировал Москву, уже оправившийся?) там ее – вагнеровскую «Тристан и Изольду» – и поставил: премьера прошла 1 декабря 1983 года. Боровский в Лондоне категорически отказался от этой затеи.
Во-вторых, Любимов использовал заготовленный загодя повод для того, чтобы официально задержаться – необходимость провести курс лечения и избавиться от нервной экземы, а заодно и отгулять отпускные недели, накопившиеся за многие годы (просьбы о лечении и отпуске содержались, стоит напомнить, в переправленных с Боровским в Москву записках).
И наконец, Юрий Петрович блестяще воспользовался тупым каламбуром Павла Филатова о преступлении совершенном и неизбежном за это наказании, по-актерски реплику эту сутрировал и мастерски стал изображать испуг за свою жизнь.
Кроме того, никто из выброшенных из страны писателей, музыкантов и художников никогда не выдвигал никаких условий, должных сопровождать их возвращение в СССР, а Любимов приступил к этому занятию почти сразу.
Очень похоже на то, что Любимов, успевший за четыре месяца – с сентября 1983 года по январь 1984-го – поставить оперу в Италии, почти вылечить экзему и отдохнуть, намерен был вернуться в Советский Союз. Но каким образом он собирался сделать это? Как срежиссировать свое возвращение? Какими условиями обставить?
Вернуться – собирался. В декабре 1983 года Олег Ефремов встречался с Любимовым в Австрии и по приезде рассказывал Боровскому: «Он больной, хмурый, рвется сюда, верит, что друзья “наверху” все наладят, ждет вестей».
Об основных своих намерениях Любимов поведал 14 января 1984 года в номере 4019 парижского отеля «Интерконтиненталь» Вениамину Смехову. Точная дата встречи учителя, прилетевшего из Милана, с учеником, приехавшим в Париж поездом из Москвы с женой Галей по частному приглашению, важна, потому что в середине января еще не было ни официального снятия Юрия Петровича с должности художественного руководителя Театра на Таганке, ни исключения его из рядов КПСС, ни назначения Эфроса, ни – тем более – лишения Любимова советского гражданства.
Любимов сказал Смехову, приехавшему в отель со своим другом, выдающимся художником Борисом Заборовым (Любимов был с ним знаком и не возражал против его присутствия при разговоре), что надеется: «Приедет авторитетный товарищ, обо всем договоримся». Приезд «авторитетного товарища» был на тот момент основным условием Любимова, связанным с его возвращением. «Кто-то, – сказал он 14 января, – мог бы приехать… от руководства… что со мной… как чувствую… Вот Ермаш нашел возможность – Сизова к Андрею (Тарковскому в Италию – уговаривать вернуться. –
Когда Смехов поинтересовался («чего нынче делать, пока с вами решают?»), Любимов, можно сказать, обозначил задание: «Ну, пожалуйста: Васильев с его “Серсо” – раз… Райхельгауз, “Фонтан” – два. Вилькин – “Театральный роман” Булгакова довести, со мной восемьдесят процентов сделано… Скажи Сашке… довести к моему приезду до конца… и о декорациях мы с Давидом договорились… На “Бориса” Покровскому нужно месяц…И приеду, да! Приеду – работать!.. а не слушать проработки… Я же хочу вернуться – но не для битья, а как режиссер! Я должен работать… Вот так: вы работаете, “Бориса” восстанавливаете, “Володю” играете, они человека ко мне пришлют. Я выздоровею и приеду. “Выздоровлю”, так? Так и передай. Да, уполномочиваю – на любом уровне».
