«Приеду», но только после того, как объявится «авторитетный» товарищ. И – в зависимости от того, что он скажет.
Забавен рассказ о встрече Смехова с Любимовым (в сентябре 2011 года), состоявшейся по инициативе Юрия Петровича, Каталин Любимовой в издании «Коллекция Каравана историй». «Смехов, – поведала она, – был единственным, кого Юрий видел за годы эмиграции. Вениамин приезжал в Париж с группой туристов и навестил Любимова в отеле. Юрий был удивлен, потому что выехать за границу из СССР в те времена было очень сложно. “Как вы? Живете в таком роскошном отеле! – восхищался Смехов. – Я ведь приехал, только чтобы вас увидеть”. Поболтал ни о чем и скрылся».
Правдив в версии Каталин только факт: встреча Любимова со Смеховым. Все остальное – сплошное вранье. Во-первых, Смехов приезжал не с группой туристов, а по частному приглашению, с женой. Во-вторых, Юрий Петрович, узнав от знакомых, что Смехов в Париже, сам нашел его по телефону у Заборова и сказал: «Веня, я завтра прилечу в Париж. Считай, что – для нашего разговора». В-третьих, не «поболтал ни о чем», а в течение полутора часов обсуждал с Любимовым (не было, к слову, ни рядом с отелем, ни в коридоре отеля, ни в номере Юрия Петровича охранников и итальянских автоматчиков…), что и как делать театру в сложившихся условиях, и с результатами обсуждения отправился в Москву, в театр, где в первый же день после возвращения переговорил с Боровским и ведущими артистами.
Надо сказать, что 24 января 1984 года на банкете в Лондоне по случаю награждения «Преступления и наказания» премией за режиссуру присутствовавший там Анатолий Машко из посольства предупредил Любимова о том, что в том случае, если он не вернется, на Таганке появится новый главный режиссер.
Давид вспоминал, как слушал по «Би-би-си» репортаж о вручении Любимову этой премии (после невозвращения в Москву таганцы жадно ловили по радиоприемникам новости о Любимове и каждое слово Любимова), и на церемонии вручения Юрий Петрович сказал, что он посвящает «эту премию английским актерам».
«Мне, – говорил Давид, – стало очень горько за мистера Любимова. Он не вспомнил, что идею такого Раскольникова, идею постановкии т. д. дал ему Карякин, а форму спектакля, то есть постановочную идею дал ему художник, а чуть больше понять и разобраться в спектакле ему помогали артисты его Таганского театра и режиссер Юра Погребничко. Из сценических аттракционов Ю. П. придумал всего лишь один: актеры светят друг другу бебиками (это такие маленькие прожектора). Вот и все режиссерские фантазии…»
Выставленные Любимовым условия, связанные с его возможным возвращением в СССР, регулярно трансформировались. В интервью «Вашингтон пост» были обозначены три:
1) посредником в диалоге между ним и руководством СССР мог бы выступить друг Любимова Лев Делюсин, которому Юрий Петрович доверяет;
2) «Если мне позволят исполнить все контрактные обязательства перед западными театрами»;
3) должно быть разрешение на гастроли Театра на Таганке на Западе, во время которых он бы к коллективу присоединился…
Не Любимов был отрезан от «Таганки» – он сам себя отрезал от театра.
Почему Любимов не вернулся?
«Очевидно, – говорил Боровский, – Любимов переоценил… или недооценил… Кроме того, перед отъездом друзья, которым он верил, близкие к власти (а таких у него было достаточно) ему гарантировали, что Андропов обязательно сменит старый идеологический аппарат ЦК, разгонит высших чиновников в Министерстве культуры. Любимов думал своим интервью в “Таймс” ему в этом помочь. Он считал, что, обострив ситуацию, будет этому способствовать. “Как? Любимов не возвращается? Такого не может случиться! Подать сюда виноватых!!!” В результате враги уничтожены, и он въезжает в Москву на белом коне…»
Если и замышлял Любимов заставить Андропова своим интервью вмешаться и наказать его домашних обидчиков, то, выходит, ошибался, представления не имея – из-за отсутствия необходимой информации – о происходившем в Москве на самом верху. Театр на Таганке на этом самом верху был – на фоне свалившей Андропова с ног болезни, сбитого «боинга», подковерной борьбы в ЦК КПСС и много чего другого – на девятьсот семьдесят втором месте в списке неотложных забот.
Любимов, вполне вероятно, не собирался оставаться на Западе, но был основательно к этому шагу рядом обстоятельств подготовлен.
Во-первых, отсутствием, вполне объяснимым, прежней сплоченности его труппы вокруг, как заметила Римма Кречетова, «идеи и лидера». Труппа, в которой нарастало внутреннее напряжение, к началу 1980-х годов стала старше на 16 лет, и «юношеско-молодежный задор, позволявший когда-то не обращать внимание на отсутствие званий, льгот, соответствующих этим званиям, – на фоне неизбежной – актерская все-таки среда! – зависти к преуспевшим за эти годы коллегам из других театров, в том числе и к тем, кто когда-то покинул “Таганку”».
Во-вторых, смертью Высоцкого, Любимова подкосившей.
