Олег Табаков позвал тогда Давида поставить с ним в Будапеште «Обыкновенную историю» Гончарова. Художник сделал макет, чертежи. Но его не выпустили. Все походы Табакова, которого везде принимали приветливо, по инстанциям ни к чему не привели: как только он называл имя Боровского, собеседники разводили руками и глазами показывали наверх. Было приглашение из Венеции в оперный театр «Ла Фениче» от неизвестного Давиду итальянского режиссера. Боровский пришел на переговоры в министерство и понял, что никакая заграница ему больше не светит. Ему просто сказали, что уже сообщили в Италию о невозможности поездки. Придумали какую-то причину.
В 1986 году неугомонному Табакову все-таки удалось разорвать эту блокаду. Причем Боровского с ним отпустили не куда-нибудь, а в Западную Германию ставить все ту же «Обыкновенную историю». Олег Павлович добился разрешения у того, по инициативе которого и был наложен запрет: у министра Демичева.
Но год спустя, когда перестройка была уже в самом разгаре, Давида Боровского не выпустили в США. Его пригласили в Чикаго повторить оперу Берга «Лулу», которую они ставили с Любимовым в Турине. Подключены были Министерство иностранных дел, посольство СССР в Вашингтоне, Министерство культуры. Всем были отправлены телеграммы с соответствующей просьбой. Дубли этих телеграмм присылались и на адрес Боровского. С ними Давид Львович пришел в Министерство культуры в отдел заграничных связей. Ему сказали, что они уже сообщили в Чикаго, что Боровский… болен и работать не может. «А что можно сделать против болезни? – рассказывал об этой истории Давид. – Я вышел в коридор и не успел сделать трех шагов, как наткнулся на начальницу отдела. Коридорная ситуация (специально в кабинет к ней я бы не пошел) позволила мне спросить, долго ли я буду болеть. И она ответила: «Столько, сколько Любимов будет находиться за границей».
Доходило до зашкаливающих глупостей. Искусствовед Анаит Оганесян, активно занимавшаяся от ВТО организацией знаменитой Всесоюзной выставки театральных художников в Казани, вдруг обнаружила исчезновение эскизов Боровского. «Мистический сюжет с их исчезновением, – рассказывает подруга Анаит, театральный художник Марина Азизян в безупречно, на мой взгляд, литературно исполненной книге «Четвертая четверть», – объяснили деятели Казанского союза художников или Министерства культуры, которые там тоже суетились, – они изъяли из экспозиции работы Давида, поскольку это были эскизы к постановкам Юрия Любимова, а в это время Любимова лишили гражданства. Всей стране просигналили: “Встать на борьбу!” Ну и в Казани, естественно, тут же были созданы добровольные дружины, которые следили, как бы чего не вышло. Анаит деловито и спокойно звонила в Москву, оттуда давали указания. Имя режиссера Любимова решено было заштриховать, и таким образом работы были спасены для выставки. Сил и нервов было потрачено вдоволь».
Лондонское «Преступление и наказание» с продолжением в виде невозвращения Любимова в СССР «зацепило» и Александра Боровского. Он к тому времени полгода, порой в две смены, с 8 утра до 12 ночи, работал бесплатно в ЦТСА, монтировал декорации, красил их. И все для того, чтобы в ближайший призывной период попасть не в казарму, а остаться служить в театре. И вот, когда все уже складывалось в пользу того, что его распределят на призывном пункте в «команду ЦТСА», он услышал, что его хотят оставить на призывном пункте и отправить в действующую армию. «Твое бы счастье, – сказал замначальника театра, увидев на сцене что-то красившего Боровского-младшего, – чтобы Любимов вернулся…»
Однажды, месяца через два после провалившегося путча ГКЧП, Давид прилетел в Афины, где встретился с Любимовым и решил – они давно не виделись – порадовать Юрия Петровича «московскими невероятностями», которыми был «переполнен».
Поведал о том, как ходил с Мариной на семидесятилетие Театра имени Вахтангова («Это же ваша, Юрий Петрович, альма-муттер…») – давали новую «Турандот». Давид с Мариной с пригласительными билетами в руках встали в короткую очередь. «Перед нами, – рассказывал Давид, – солидная мужская спина. Что-то знакомое в профиле. Я оторвался от очереди, сделал вираж, чтобы разглядеть лицо спины. Вы, Юрий Петрович, никогда не угадаете, за кем мы с Мариной стояли в тот вечер… Ладно, не буду вас томить. Перед нами с пригласительным билетом в руках спокойно стоял министр КГБ СССР Бакатин (председатель КГБ. –
Давид, «захлебываясь от восхищения нашей демократией», продолжал рассказывать: и о ненадоедливой, вежливой охране, и о Горбачеве, сидевшем с артистами за одним столом на послепремьерном банкете.
