Боровского поразило тогда, как во время его эмоционального рассказа Юрий Петрович становился все скучнее и скучнее. И сказал, совсем помрачнев: «Что же это за власть? Дава, разве это власть? Что это за власть, стоящая в очереди с пригласительным билетом?.. Как у Нормана Мойлера в “Пикассо”: “Правящие классы можно было презирать, но неприятно было чувствовать себя не принятым в это общество”…»
«Власть отвратительна, как руки брадобрея», – только и оставалось Давиду напомнить строки из Мандельштама.
Марина как-то в Афинах, на балконе номера Юрия Петровича, во время дружеского обеда (накануне отмечали день рождения Любимова) с супчиком и остатками бараньей ноги предложила 1 октября 1993 года начать кампанию по выдвижению Юрия Петровича в президенты России. Любимов шутливый тон Марины принял и стал размышлять о возможности осуществить это, напомнил об актерском начале Рональда Рейгана и сказал: «Да, конечно, очень нужно обладать многими качествами, но главное положительное качество, которым я обладаю, – это умение слушать!» Заметил, правда, что «против него» – возраст.
История имела продолжение. 7 декабря уже в Москве в своем кабинете Юрий Петрович, вспомнив афинский разговор, сказал Давиду: «Вот ты считаешь, что я не могу быть президентом, а я уверен, что могу! Я бы не допустил…»
Давид, стараясь вернуть «президентский вопрос» к шутке: «Вы эмоциональны, горячитесь…» «Ты напрасно, – сказал Любимов. – У меня есть выдержка…» «Хорошо, – вспоминал Давид, – что были мы одни… Но я-то шутя говорил, а Юрий Петрович – серьезно. Вот ведь как…»
Спустя семь лет Давид вспомнил встречу в Афинах, свой «наивный рассказ», мрачного Любимова. Любимов разменял девятый десяток, на «Таганке» репетировали «В круге первом» Солженицына (поставленный спектакль назвали «Шарашка»). Из всех актерских забав Любимову больше всего нравилось «показывать» Берию и Сталина. Он всегда очень выразительно и с нескрываемым восторгом рассказывал, например, о том, как в зрительный зал входил Берия: сначала – одновременно – в зале раскрывались все двери, в каждой возникали охранники в серых плащах, а затем, после паузы, в центральном проходе партера появлялся сам Берия.
Истоки стремления Любимова – благодаря знакомству с весьма высокопоставленными в стране фигурами, но занимавшими места лишь во втором властном эшелоне, – приблизиться к ряду первому, к настоящей Власти, которая никогда ни в каких очередях не стояла и стоять, понятно, не будет, кроются в неистребимом желании самому не только играть власть, но и постоянно ее демонстрировать. Свою власть, режиссерскую. «В театре, – говорил он на репетициях «Шарашки», – должна быть жесткая диктатура!» И повторял притихшим актерам-«зэкам»: «Жесткая!»
«Особенно, – рассказывал Давид Боровский, – Любимов любил в своих импровизациях “показывать”, с каким вкусом Сталин пользовался властью. Абсолютной властью диктатора. Именно – вкусом».
Давид вспоминал, сколь часто говорил Любимов о том, что хотел бы сыграть Сталина. Но только в собственной личной трактовке. В «Шарашке» мечта сбылась: он играл своего «любимого» героя.
А что означало «в собственной личной трактовке»? «Догадаться, – говорил Боровский, – было непросто. Вряд ли в положительной. Поверить в такое невозможно. Значит, в отрицательной? Но в отрицательной-то у него и не получилось…»
О роли Сталина, сыгранной Любимовым в «Шарашке», Юрий Петрович сказал Давиду: «Никто другой этого бы не смог сделать».
«Не могу сказать, что Ю. П. любил Сталина, – записано у Давида. – Нет. Скорей ненавидел. Его деяния. Но очень любил показывать Сталина. Обожал. И показывая, еще раз повторю – любя показывать Сталина, – любил самого Сталина. Вернее, любил показывать, как Сталин любил власть. Вернее, он восхищался, с каким вкусом Сталин пользовался своей абсолютной властью.
Я сотни раз видел эти “показы” и однажды догадался, что в момент игры и перевоплощения Ю. П. прямо-таки восторгается Сталиным.
Его цинизмом, его хамством, его брезгливостью, его жестокостью и коварством.
Эмма Герштейн писала в своих мемуарах, что в 30-х годах Борис Пастернак был влюблен в Сталина. Как в “гения поступка”, как в “артиста в силе”.
Таким “артистом в силе” и стал Любимов.
Покинув подмостки и сев за режиссерский стол, он обрел и власть, и, со временем, актерскую мощь.
Проводя репетиции, часто подсвечивал себя лампой и блистательно демонстрировал артистам свое лицедейское искусство…
В центральном проходе зрительного зала мы раскатали ковровую дорожку, как в коридорах Кремля.
Мягко по ней ступая, Любимов играет Власть.
Я вспомнил встречу в Афинах.
Свой наивный рассказ.
Мрачного Любимова.
Вот сейчас он играет ту Власть, при которой жил, какую он понимает и чувствует.
Власть Государеву.
А заодно и Власть свою, режиссерскую.
Так все сошлось…»
