Какое такое пространство? А главное – сохранится ли магия после вмешательства художника.
Мне приходилось, и не раз, читать, как теоретики делят режиссеров на “видящих” и “слышащих”.
Возможно.
Так вот Эфрос был и слышащий и видящий. Природно был наделен “чувством пространства”. “Чувство пространства” как музыкальный слух – или есть, или нет… Каждая рабочая встреча в его домашнем кабинете на Васильевской заканчивалась на кухне с Наташей (а иногда и с Димой) за вечерним чаем с непременным “Рокфором”, который я ни под каким нажимом и шуточками не соглашался есть».
Давид на дух не переносил сыр «Рокфор» и вареный лук…
Боровский вовсе не вбивал себе в голову, как считает Яковлева, будто Эфрос еще в декабре 1983 года дал согласие властям возглавить «Таганку». Ему было все равно, когда он этот сделал. Давида поразили два обстоятельства: обман и сам факт согласия. На мрачной церемонии его представления на «Таганке» Анатолий Эфрос сказал: «Я должен был, наверное, поговорить в теми, кого хорошо знаю, – с Боровским, с Демидовой, Смеховым… Я должен был, но я другой человек. Я люблю работать…»
«Если бы, – говорит Смехов, – он всех собрал и сказал: “У меня на Малой Бронной испортились отношения с актерами, у вас случилась беда с Юрием Петровичем, давайте поработаем вместе?” Мы бы заплакали от счастья».
Празднования двадцатилетия театра – 23 апреля 1984 года – не произошло. В первых числах апреля Эфрос собрал человек семь, чтобы обсудить приближающуюся дату. Сказал, что в инстанциях обо всем договорился. Начальство не против. И сам он – за. «Отметить двадцатилетие, – говорил, – необходимо. Наперекор всему». Отпечатали юбилейную афишу. Прошло две недели и… 23 апреля объявили выходным днем. Юбилей не состоялся. И все же день этот артистам «Таганки» запомнился.
Булат Окуджава, узнав о запрете, заказал в ресторане Дома литераторов отдельный зал. Но когда таганковцы, человек двадцать, приехали, оказалось, что зал этот занят, и их отправили в общий. И рядом за двумя столиками сидели «писатели» и вслушивались в разговоры.
«Когда ресторан закрылся, – вспоминал Давид, – мы, разгоряченные, поехали к Коле Губенко на Фрунзенскую набережную. Разъезжались от него поздно ночью, а за нами – машины сопровождения. Потрясающе! Когда мы с Мариной вернулись, у нашего подъезда стояла машина под фарами с работающим мотором. В четыре часа утра. Мы зашли в подъезд и в окошко видели, как они сразу же уехали. Все тут же перезвонились: за Смеховым машина была, за кем-то еще – тоже».
Точность, как всегда, определения Давида – «потрясающе!»: наружка, круглосуточное, считай, наблюдение бригадами топтунов – нашли преступников! – ведь кто-то конкретно отдавал приказ следить за артистами, контролировать их передвижения…
Спустя две с небольшим недели, 9 мая 1984 года, Давид с Мариной и Вениамин с Галей на машине Боровского отправились в Калужскую область, в село Анненки – поздравлять Булата Окуджаву с шестидесятилетием. В этих краях Окуджава после фронта и пединститута учительствовал. Галя испекла торт «по мотивам» повести Булата «Свидание с Бонапартом» – «Наполеон». От всей «Таганки» привезли расписанный актерами легендарный кубик из «Послушайте!» с надписью «Послушайте, Окуджава!». Давид на каблуке-подковке мятого, битого, бывалого солдатского сапога выбил надпись, созвучную с названием первой – военной – повести Окуджавы («Будь здоров, школяр!») – «Будь здоров, Булат!». Если бы это придумал кто-то другой, Давид, по словам Смехова, непременно сказал бы: «Потрясающе!»
Взаимоотношения Эфроса с Любимовым дружескими никогда не были, но взаимоуважение – до поры до времени – присутствовало. Юрий Петрович решительно заступался перед властями за Анатолия Васильевича, которого изгоняли из Ленкома. Можно предположить: если бы Любимов находился в Москве и его изгоняли бы из Театра на Таганке, то Эфрос был бы в числе первых, кто поддержал бы Юрия Петровича. Предположение небезосновательно. В разгар очередного «наезда» на Любимова Эфрос написал письмо Виктору Гришину. В нем он говорит о «большом деле», которое Любимов делает, и фактически предупреждает гонителей режиссера: «Не получится ли с Любимовым так же, как в прежние годы получалось с некоторыми нашими выдающимися художниками, которых постигла трагическая участь?» И не стоит забывать, что Эфрос поставил телеспектакль «Всего несколько слов в честь господина де Мольера», пригласив на главную роль Юрия Любимова.
В 1977 году на шестидесятилетний юбилей Любимова на «Таганку» пришел Эфрос. Подошел к микрофону: «Юрий Петрович, я хочу в этот день преподнести вам то, о чем вы мечтаете и чего у вас никогда не будет… вишневый сад – “Вишневый сад”, первое издание».
Любимов, принимая книгу, заплакал. Боровский восхищался: «Это же надо такое придумать!»
