«Макет Боровского, – говорил Эфрос, увидев макет «Дона Жуана», – всегда ошарашивает и пробуждает фантазию. Сидишь дома, а в голове завтрашняя репетиция, но уже мысленно одетая во что-то очень существенное, – жесткое, земное, серьезное. И очень простое».
Режиссер Сергей Женовач вспоминает, что Эфрос всегда работал с великими художниками, и «лучшие спектакли он делал с Давидом Львовичем Боровским». Режиссерский молодняк был «повернут» на книгах Эфроса, одну из которых оформил Боровский. «Она, – говорит Женовач, – специально была такого формата, чтобы ее можно было положить в карман пиджака и на ходу листать. Для нашего поколения это была Библия. Я ее знаю почти наизусть».
Из Театра на Таганке Боровский ушел не из-за появления там Эфроса, а потому, что, как сам он говорил, «ушел бы в любом случае, кто бы ни пришел на “Таганку”, вернее, кого бы ни назначили». В том числе и Роберта Стуруа, которого Боровский сам уговаривал возглавить «Таганку». Правда, Ольга Яковлева пишет, что Боровский ушел в «Современник» вместе с тремя артистами, «подогреваемый всеобщими страстями», но это ее «наблюдение» – от полнейшего незнания Давида, непонимания мотивов, двигавших его поступками, а мотивы эти: врожденные честность и порядочность. Только в воспаленном мозгу могла возникнуть мысль о том, что Боровского кто-то был в состоянии «подогреть всеобщими страстями».
Когда Анатолий Эфрос первый раз позвал Боровского поработать вместе, Давиду было все равно,
Боровский знал, что режиссеры обидчивы, и полагал, что больше Эфрос его никогда не позовет. К счастью, он ошибся.
«Вы возьмите пьесу с собой. Прочтите. А завтра вечером… Впрочем, можно и не читать. Лучше я вам расскажу», – вспоминал Давид Боровский.
«Такое, – написал Давид в коротком эссе об Эфросе, – случалось впервые. – Я был поражен. “Не читать” пьесу мне уже приходилось. Правда, режиссеры и не догадывались, что художник, унося от них пьесу, в нее так и не заглядывает.
Рассказ режиссера о пьесе бывает и ярче и выразительнее, чем то, что приходится прочесть. Но чтобы сам режиссер счел чтение лишней тратой времени?
И произнесено-то было так легко-легко. Одно из двух: или пьеса не очень, или знак полного, максимального доверия.
Тем временем А. В. стал говорить художнику о пьесе. Вернее, это был киносценарий западного фильма… про двух стариков.
Я первый раз в доме Эфроса. А. В. в двух шагах. Свет настольной лампы. Я слушаю сюжет, а вижу колдовское пространство и Нину Заречную, вот она подбирает удочку Тригорина и отчаянно, еле сдерживая слезы, хлещет, хлещет удилищем, рассекая воздух… А еще “зайчик” света скользит по темному зрительному залу. “Зайчик” – рефлекс от круглой коробки с кинопленкой. Помню, как, затаив дыхание, следил за этим “зайчиком”…
Сколько лет я тайно мечтал, что когда-нибудь… И вот это “когда-нибудь” случилось. Однако мешает внимательно слушать не только “зайчик”, но и мои три параллельные работы.
Зачем же я согласился прийти… Тем временем Эфрос перешел к неким условиям. И что не на Бронной. И что никакой, мол, разницы нет. И про лимит времени на постановку. Зато замечательнейших два артиста.
В тот вечер у А. В. был еще один гость, и они завели театральную тему…
Про меня на время забыли. Как же мне быть? Бросить другие работы – поздно. Лучше отказаться сейчас. Так честнее. Или завтра по телефону.
По телефону легче.
Но что я знал точно, был уверен, что никогда больше такой вечер не повторится. Он не позовет… Вот и Мольер не выйдет на сцену. И Бутон скорбно стал гасить на рампе свечи…
Прошел год. Сижу у А. В. днем. Странно. Днем режиссеры дома не бывают.
А. В. отдыхает на тахте, убранной ковром. В ногах уютно приткнулся эрдельтерьер.
Мне чем-то была знакома эта композиция. Пока говорит А. В., я вспоминаю.
Знаменитый портрет Мейерхольда. Отдыхающий на тахте режиссер, орнамент ковра, собака. Много позднее я сообразил, в чем еще сходство. Известно, что Кончаловский написал портрет в 1938 году.
Да это и видно по рассеянному лицу Мейерхольда. Отняли и разрушили его театр.
Вот и Эфроса заставили уйти из Ленкома, погубили один из лучших театров Москвы.
В тот день (хотя это был уже 70-й год) катастрофа собственной театральной судьбы не оставляла его.
Он говорил и о новой пьесе Арбузова, и о ленкомовском кризисе…
“Сказки старого Арбата”, затем “Дон Жуан”, “Эшелон”, “Турбаза”…
Работать с А. В. было очень легко. Особенно, когда он не репетировал.
Все свое время отдавал художнику.
И слушал, слушал музыку. Подготовительному периоду, когда выстраивается постановочная идея, А. В. уделял главное свое внимание.
Все сконцентрировано, но лишь до той поры, пока в пустой коробке сцены еще ничего нет.
Ничего! Сам процесс поиска его очень увлекал. А как и что будет в этот раз?
