Беседы с Ю. П. Любимовым во время его майского приезда в Москву убедили нас, что он всем сердцем за перестройку, что он радуется поистине великим переменам, которые совершаются в нашей стране.
Я уверен, что предоставление Ю. П. Любимову возможности осуществить свои давние творческие замыслы в Театре на Таганке имеет не только культурное, но и политическое значение».
Заметны элементы демагогии? А иначе нельзя. Давид обсуждал с Губенко текст письма Воронову, как, стоит заметить, обсуждал все шаги, направленные на возвращение Любимова, и они вместе пришли к выводу: просьба, направленная в ЦК от имени главного режиссера Театра на Таганке, должна быть «обставлена» понятным деятелю из ЦК языком. Цель – возвращение Любимова. Ну и что с того, что в тексте приписывается Любимову, будто он ратует «всем сердцем за перестройку» и «радуется поистине великим переменам, которые совершаются в нашей стране»?
Николай Губенко, лично обойдя всех членов политбюро, добился от советских властей восстановления в гражданстве СССР не только Любимова, но и Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, которая сказала: «Мы очень благодарны и признательны ему, а главное, понимаем, каких огромных усилий все это стоило, какое великое противостояние пришлось преодолеть».
Любимов же в интервью журналу «Столица» № 5 за 1992 год сказал: «…рано я назад приехал. Рано. Это нужно было не мне и не театру, а, как я сейчас вижу, для карьеры Николая Николаевича. Чтоб он бил себя в грудь и повторял, что он два года жизни потратил на меня, – вначале гордо, а сегодня он уже скорбно об этом говорит… После первого моего приезда я год непрерывно работал, а Николай Николаевич продолжал театр помаленьку разваливать. Карьеру делал. Добился. Стал министром СССР. Культуры. Культуре от этого не легче. СССР тоже никакого нет…»
У артистов, полагаю, автоматическая реакция на начальство. Тем более – крупное. Кто бы при этом в начальственные одежды ни облачался. Губенко, которого Давид отговаривал от министерского поста (Николай Николаевич проработал министром культуры 24 месяца), исключением не стал. Но даже явные губенковские недоброжелатели не могут вменить ему в вину неблаговидные поступки, негативным образом повлиявшие бы на творческую жизнь коллег Губенко по кино и театру – по искусству.
Поразительно, конечно, но в случае с Губенко (как и в ситуации с «Вишневым садом» Эфроса на «Таганке») Любимовым руководило чувство ревности. Он (будто бы в шутку) спрашивал Давида: «Почему мне не предложили министерский пост?» И переживал, когда видел, что Губенко в театр привозят на полагавшейся ему по рангу «Чайке» (Губенко уловил это и стал приезжать на «Волге»).
В феврале 1995 года Любимов констатировал: «Властей нет, они занимаются подводной охотой друг на друга. Они все время врут. Я с ними разговаривать не буду ни о чем. Они могут второй раз меня выслать».
Кто может выслать в феврале 1995-го? Куда? Зачем? И почему – второй раз? Разве в том случае, когда Любимов в 1983 году не захотел возвращаться в Советский Союз после завершения работы в Лондоне, его высылали?..
Первой после лондонской истории встречей Юрия Любимова с таганской труппой стала встреча в Мадриде, куда «Таганка» прилетела на фестиваль со спектаклем «Мать».
В аэропорт отправились Боровский и Губенко. Давид позвонил в отель Смехову: «Все в порядке. Едем к вам. Веня, между прочим, Петрович в руках держит твой номер “Театра” (№ 2 за 1988 год, в котором была опубликована ставшая тогда «бомбой» статья Смехова «Скрипка мастера». –
Юрий Петрович, реагируя на статью, удивленно заметил, что за 70 лет советской власти не было случая, чтобы о художнике, лишенном гражданства, в СССР выходила бы «такая хвалебная публикация».
В Мадрид Любимов прилетел подготовленным, в тщательно продуманном «прикиде» – белый плащ, белый костюм, белая рубашка, светлая обувь, темно-коричневое кашне не на шее, а поверх плаща. «По-пижонски, – заметил Давид, – для контраста, видимо, дело рук Кати, Юрий Петрович являл собой ослепительный успех и победу…»
И – первая же реплика Давиду, с которым Юрий Петрович не виделся практически с лондонских времен «Преступления и наказания»: «Давид, привет! Опять в этих штанах!»
Это надо же: пять лет держал в памяти штаны Давида Львовича!.. Не то первым делом вспомнил, как он фактически бросил театр, поносил почем зря Эфроса, выдвигал условия для своего возвращения, в том числе и – со знанием дела – совершенно неприемлемые, – а «штаны» Боровского…
«Художественное и историческое воссоединение артистов Театра на Таганке со своим основателем Юрием Любимовым в Мадриде в марте 1988 года стало возможным и произошло благодаря тогдашнему директору Мадридского театрального фестиваля Ариелю Гольденбергу, – записал в дневнике Давид Боровский. – Собственно, это он в 1987 году в Москве, отсматривая новые спектакли для своего фестиваля, предпочел им нашу изрядно постаревшую “Мать”…
