Любимова удивило возмущение артистов пунктом о приватизации. «Да, – говорил он, – я должен был внести этот пункт, потому что приватизация все равно будет. И нужно было внести в мой контракт с городом. Это опять-таки вас никого не касается. В случае если будет приватизация театра, то я имею приоритетное право, а я его имею, потому что я создавал этот театр…»
Неприглядную, мягко говоря, историю с разделом «Таганки» Давид Боровский с нескрываемой печалью в голосе назвал «базаром двух паханов». «И папа лукавит, и дети срамятся», – говорил Вениамин Смехов.
«Не нами, – заметил тогда Боровский, наблюдая за происходившим, негодуя внутри себя и не выплескивая негодования своего наружу, – было сказано: дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело».
В прогнозе своем – «Если под одной крышей будут два театра – это второй Карабах» – Боровский, как показало время, не ошибся.
«Карабах» сопровождал раздел «Таганки» на всех стадиях этого недостойного творческих людей «мероприятия». Соорудили на «Таганке» «берлинскую стену». Общим у двух театров было только одно: канализационные трубы.
В письме Любимову о выходе из «колхоза» Боровский предсказал, можно сказать, будущее Театра на Таганке. Все сбылось. Давид, занимая позицию на стороне Юрия Петровича, видел,
Давид Боровский был в театре единственным, кто задолго до развернувшихся событий – «спора двух паханов» – понял, что попытка второй раз войти в ту же реку после того, как время, не только отдалившее режиссера от артистов, но и разделившее их (как оказалось, напрочь), обречена и ничего хорошего Любимову, актерам и театру не принесет.
Боровский не столько поддерживал Любимова, сколько пытался сохранить театр. Тот, который он помнил. В который пришел. Он представить себе не мог, что именно
Давид предложил основательно задуматься над тем, что он назвал «чистым листом»: сказать друг другу «спасибо!», оставить
В справедливость опасений Боровского, просчитавшего, словно хороший шахматист развитие событий едва ли не всей партии, предвидевшего, как оказалось, лавину потрясших театр скандалов, заглянул значительно раньше других в разверзшуюся между Любимовым и труппой бездну, никто не поверил. Или – что, вероятно, точнее – не захотел поверить, пребывая в напрасной надежде на чудо реанимации «торговой марки» и возвращение к светлому прошлому родного театра.
Давид вовсе не призывал к разрушению – «до основания» – прежнего мира «Таганки». Всего лишь предлагал перевернуть страницу, не забывая ни в коем случае о написанном на ней, и все начать с чистого листа.
Парадокс, быть может, но!.. Возвращение Любимова, за скорейшее осуществление которого яростно сражались таганцы – люди далеко не последние в театральном мире (Давид Боровский, Николай Губенко, Алла Демидова, Вениамин Смехов, Леонид Филатов, Валерий Золотухин…), ничего хорошего никому не принесло.
Для Давида все завершилось уходом из «колхоза».
Театр развалился под напором поразительных, порой непотребных склок и скандалов.
«Таганка» (в прежнем понимании этого определения для театральной жизни страны) исчезла, испарилась, трансформировалась поначалу в два совершенно рядовых театра, а потом, уже в 20-е годы нового столетия, превратилась в нечто, что и обсуждать стыдно.
Любимов за годы после возвращения, за которое боготворившие его артисты положили столько сил и нервов, а он их усилия в грош не ставил, ничего путного на «Таганке» не создал.
«Подгнило что-то в Датском королевстве» – это о «Таганке» середины и конца 1980-х – начала 1990-х годов. «Танцевать» приходится от фактического отказа Любимова вернуться в Советский Союз после премьеры «Преступления и наказания» в Лондоне в сентябре 1983 года.
Никуда не деться от жесткого воздействия на людей любого
