Все это узнанное не мешало Юрию Петровичу, однако, продолжать требовать от государства Российского привычного, безостановочного финансирования и жаловаться на чиновников низшего звена.
Времени, необходимого для досконального изучения и понимания системы, скрытой от постороннего глаза даже такого известного гастролера, как Любимов, не было. Гастролер он и есть гастролер. Контракт, интенсивные репетиции, премьера, день которой определен заранее и объявлен заинтересованной публике.
Дома Юрий Петрович со своим театром стоял на государственном довольствии, мог репетировать годами. И все это сопровождал дурдом с приемкой спектаклей специальными комиссиями, фактически посланными на это дело работодателем – государством, желавшим убедиться, что под идеологические основания на «Таганке» не заложили очередную бомбу (бомбочку время от времени дозволяли), и настаивавшим на «разминировании» списком поправок.
Давид поражался жесткости графика выпуска спектакля за рубежом. Все детали, как и часы и дни работы, обговаривались «на берегу» и фиксировались во взаимных контрактных обязательствах.
В зарубежных театрах можно было составлять любое расписание репетиций, подготовки художественного оформления и заранее назначать день и час премьеры по одной простой причине – не было такого чисто советского явления, как обязательное разрешение властей – на постановку, репетиции, выпуск. И запретов не было.
Любимов постоянно – после возвращения в Советский Союз, когда он, находясь в стране, его, собственно, взрастившей, – стал говорить «у вас», – сравнивал «тамошних», западных актеров, с «тутошними», своими, и в качестве примера приводил игру Лоуренса Оливье в «Отелло». «Он, – говорил Любимов, – мог играть подряд восемь “Отелло” – босиком, в холодном помещении – и не халтурил, а наши боятся простудиться и после третьего спектакля действительно хрипят… У наших актеров плохая дикция, плохие голоса, неразработанные, нет диапазона. Стихи читать не умеют…»
Сравнение одного ярчайшего артиста – Лоуренса Оливье – не с кем-либо из ярчайших «домашних», а с массой вряд ли можно назвать корректным. Равно, полагаю, как и ответ Юрия Петровича на вопрос, заданный ему в одном из интервью («А вы были влюблены в своих актеров?»): «Господь с вами, чего в них влюбляться? Половина вообще полууголовники».
При всем благожелательном к Юрию Петровичу отношении нельзя было не обратить внимания на три немаловажных обстоятельства: все поставленное им после приезда – слабо, связь с залом потеряна, в творческом плане жизнь в Театре на Таганке проходила «на нуле». Шесть лет лихолетья, начиная с осени 1983 года, с момента невозвращения Любимова из Лондона, планомерно уничтожали театр. Он – при, надо сказать, непосредственном и весьма заметном, к сожалению, участии Юрия Петровича – на ноги так и не встал. И не мог встать.
У прежнего Любимова, до возвращения, главным, во-первых, было искусство, а во-вторых, – все остальное. После возвращения «во-первых» и «во-вторых» местами поменялись. Любимов догадывался, конечно, что здесь у него не получилось, но мог при этом даже средние по уровню свои спектакли назвать лучшими, сообщить изумленной публике, что новая «Таганка» лучше прежней, потому что артисты той «Таганки», по его мнению, не умели двигаться, что-то еще не умели, например, синхронизироваться с музыкальным сопровождением…
Николай Губенко активно занимался вопросом о «пробном» приезде Любимова в Москву – поначалу на короткий срок. Следствием усилий Губенко стала записка от 4 мая 1988 года под грифом «секретно». В этой сочиненной в ЦК КПСС записке сообщалось:
«В связи с поручением по вопросу об обращении Любимова Ю. П. с просьбой о выдаче ему визы для поездки в Советский Союз для встречи с родственниками и коллективом Театра на Таганке докладываем следующее.
Личность Любимова достаточно известна. С одной стороны, он имел определенные заслуги в области театрального искусства, пользовался в этой связи значительной популярностью.
С другой стороны, после того как Любимов покинул Советский Союз, он допускал недружественные высказывания о нашей стране, присоединился к группе известных своим антисоветизмом бывших советских граждан, выступивших с “обращением”, содержащим злобные высказывания в адрес нынешнего советского руководства. При этом, однако, надо иметь в виду, что второе подобное обращение – уже в 1988 году – Любимов не подписывал.
В сентябре с. г. в беседе с корреспондентом “Известий” в Мадриде (содержание беседы опубликовано в газете за 29 марта с. г.) Любимов в целом позитивно говорил о происходящих у нас в стране переменах, об усилиях, предпринимаемых сейчас советским руководством. Все это еще раз свидетельствует о противоречивости Любимова как человека, как личности.
Вместе с тем нельзя не учитывать и того, что Любимов сохраняет определенный вес в среде части театральных деятелей и зрителей.
