Со стороны казалось, что Боровский, как зафиксировала в своих наблюдениях Римма Кречетова, «испытывал облегчение, освободившись от служебного долга», переставшего совпадать с творческой потребностью. Но рубец на сердце – Александр Боровский называет его «мощным» – Давид получил.
Время после ухода с «Таганки» Давид называл «самым счастливым в жизни». «Хочу, – говорил, – делаю, не хочу – не делаю. Морально стало лучше. Устал от тоталитаризма. Да и для книг времени больше стало…» К тому же для переживаний времени не было: захлестнула интереснейшая работа.
Появилась возможность больше ездить по миру. Давид вспоминал, к примеру, поездку в Польшу в январе 2005 года, где они побывали со Львом Додиным со спектаклем МДТ «Дядя Ваня» и были в гостях у Анджея Вайды. «Дом, домик, садик, три кота и две собаки, – записал Давид. – На стенах сабли и много Наполеонов. Вспоминали “Гамлета” с Высоцким во время гастролей “Таганки” в Польше. У жены Вайды Кристины Захватович, сценографа, прическа моей мамы. Оттого и похожа. И ростом тоже…
Побывали в Вавеле. Замок XVI века. Сильный ветер. Мокрый, колючий снег. По дороге заглянули в кафе “Вишневый сад” – зашли согреться хербатой. Крепким, 45 градусов, ликером на травах. На маленьком столике, покрытом белой кружевной салфеткой, фотография – Высоцкий и Демидова в таганском “Вишневом саде”.
Поездка в Аушвиц-Биркенау…»
Объездили с Мариной всю Канаду. Побывали на Ниагарском водопаде («На Ниагару! Бля!..»). Навестили в Торонто Диму Клотца («Дима постарел») с женой Верой в окружении внучек, на обратном пути домой – Черняховских в Нью-Йорке.
Выход из «колхоза» и сопровождавшее этот выход заявление об уходе события вовсе не случайные. И не только «последние два года», о которых пишет Давид, сделали для него жизнь в таганковском «колхозе» невыносимой. Зародилось все гораздо раньше.
Вениамин Смехов называет Давида Боровского «художником, без которого “Таганка” не стала бы такой “Таганкой”». Боровский на переезд из Киева в Москву согласился по одной только причине: ему показалось (да и не показалось даже – он был в этом убежден), что в театре этом вообще нет и не может быть закулисных игр, а есть только одна игра – на сцене. Наверное, он не замечал (или не хотел замечать такие мелочи), что во внутренней жизни Театра на Таганке происходили все же столкновения характеров, приводившие к вспышкам, пусть и краткосрочным, симпатий и антипатий, с элементами интриг – куда без них в театральном коллективе? Но возникший союз Любимова с Боровским, возникший по инициативе Юрия Петровича и почти сразу же принятый Давидом Львовичем, был защищен от всех проявлений интриг, реальных и потенциальных – с первых же дней крепкой стеной единотворчества. Стена рухнула. В письме Боровского об этом сказано просто: «Мы потеряли прежнее понимание и доверие друг к другу».
В одном из блокнотов Давида Боровского (еще за 1998 год) можно обнаружить «крик души», плавно переместившийся, пусть только тезисно, в письмо Любимову.
«Исторический парадокс, – записал Давид. – Во времена тоталитарного режима был театр открытой демократии и можно сказать – веселой. Дружеским отношением всех служб. Это вполне отвечало характеру поведения Любимова. Угарный азарт, кураж и успех – как награда за “вольность”, за убеждения, за, наконец, свободу.
Внутри тоталитарной системы Любимов противопоставил подлинный дух свободы и раскрепощенность, и эта атмосфера решительно влияла на сам процесс сотрудничества разных характеров и психологий. Атмосфера способствовала творчеству, сочинительству, изобретательству. И этот дух веселой свободы передавался зрительному залу.
Если театр и достиг чего-то, так только благодаря этой атмосфере.
Сейчас в театре – прямое президентское правление.
Сейчас все переменилось. До гротеска, но, увы, не смешного.
Вне театра демократия, свобода, отсутствие цензуры, отсутствие КПСС, отсутствие горкома, райкома – представить это было невозможно.
После возвращения Любимова в театре установился абсолютно авторитарный режим. Это, по сути, и привело к расколу. Один Губенко ничего не смог бы сделать. Любимова оставили больше тридцати артистов и почти все его ученики, пришедшие из Вахтанговского училища, за исключением одной Маши Полицеймако.
Мог бы основатель задуматься…
Авторитаризм до смешного (хотя смеяться, право, не хочется). Основатель при любом удобном случае объявляет себя хозяином и автором театра. “Я это сделал!” “Я это буду решать!” Я! Я! Я!.. Мне! Мне! Мне!.. Я – мне, мне – Я! Потерял обаяние, уважение…
Театральное искусство состоит из многих Я. А в результате – МЫ.
Иногда можно слышать режиссера: «Авторский театр!
Что это значит?
Мейерхольд заявлял себя как автор спектакля. Сейчас, читая афиши Мейерхольдовского театра, нельзя не понимать, что такое утверждение отдает неловкостью. Но это можно списать на время – Мейерхольд и назвал театр своим именем.
