Режиссер может считать себя автором спектакля только в таком случае, если он написал пьесу (текст придумал), построил пространство, декорации, сочинил музыку и сам исполнил. То есть случай Чарли Чаплина. Да и то – без оператора фильм существовать не может.
Иногда его, Любимова, жалеют – старый – и прощают. И боятся. Особенно молодые и новые сотрудники.
Когда основатель проявляет полное безразличие к артистам… Да никакой творческой жизни без будущего!..
Накапливается негодование огромной силы. Да тут еще Катя установила хамскую экспансию.
В кабинете сидит жесткосердечный, корыстолюбивый хам, а у дверей старается торговать его именем его мадам, ненавидящая и этот театр, и эту страну, и этих людей. Вы, дескать, Юрий – гений, а все – дерьмо. Раскрепощенная до вульгарности, изъясняющаяся только матом. Наглая и мстительная. Мат в ее исполнении – везде. Густой мат. Оскорбляет не только артистов и персонал, но и Ю. П. – тоже! (“Вы мудак, Юрий!”, “Вас, Юрий, объ…вают!..”) Ю. П. терпит. На хамство отвечает строгим взглядом, набычившись. Он и дома-то ее остановить не мог, а уж в театре – тем более.
Кто-то назвал Любимова сосудом. Сосуд этот должен наполнять хоровод людей. Если хоровод отсутствует, сосуд пуст.
Всё! Уже нет никакой выдержки. Злобное тупое хамство. Любимов пришел на первую световую репетицию. Мы с ребятами целый день строили, подгоняли, пристраивали к этой такой неудобной для нас сцене. Пришел раздраженный чем-то и сразу обосрал всё и всех.
“Ну что, ну, оголили конструкцию, – сказал. – Подумаешь, на Западе этим не удивишь. А это что? А… Лестничная клетка. Ну, это ничего”. А раздражение, хамство и наглость в каждой реплике. И так – два часа. На следующий день – все так же. И монтировщики, и осветители делают только, чтобы перестал орать, оскорблять, унижать.
Что это за работа?! И вот я не выдержал. Со стороны это может показаться мелочью. Хотя известно, что капля переполняет чашу терпения.
Вот эта капля. И так мое терпение – в Книгу рекордов Гиннесса…
Луч света из двери разрезает пространство и доходит до кресла, в котором сидит Порфирий… Свет задевает комод старухи. Любимов кричит – отодвиньте комод! Я ему говорю: комод установил я. Мне так нужно для композиции двух-трех предметов в данном пространстве. И потом, это же хорошо, что свет задевает предмет старухи и лицо, и фигуру следователя – это даже острее… Но злоба так переполняет “маэстро”, что он уже не в состоянии соображать. Кричит: убрать комод… отодвинуть… Ну, типа того, что, мол, кто тут хозяин, кто главный!»
Когда всё в театре изменилось, когда процесс накопления противоречий во взаимоотношениях между режиссером и художником стал приближаться к критической отметке, точке невозврата, не могло не измениться и отношение Давида Боровского к этому дому. Любимов и Боровский, умевшие не только слушать один другого, но и слышать, мгновенно, благодаря отменному чувству юмора, которым обладали оба, расправлявшиеся с шероховатостями, возникавшими при обсуждении творческих вопросов из-за недопонимания, всегда на первом этапе сотрудничества разговаривали прямо, глядя в глаза друг другу.
Разница в возрасте (17 лет) их не смущала. Наоборот, помогала подпитывать другу друга своими знаниями и умениями. Объединяла Любимова и Боровского поразительная работоспособность. И – совершенно нормальное, естественное для понимающих друг друга людей отношение к юмору. Как-то сидели в театре в перерыве между репетициями, чесали языками. Все шутили. И внештатные режиссеры Театра на Таганке. Любимов был в ударе. Говорил не переставая. Все внимание – ему.
Вошел Боровский. Юрий Петрович, получая удовольствие от возникшей ситуации, говорит ему: «Смотри, ребе, вот я сижу, как Иисус в окружении своих апостолов. Как считаешь, чего не хватает?»
Давид, мгновенно оценив расположение действующих лиц, не задумываясь, отвечает: «Хорошо бы, чтобы вот эти двое встали за вашей спиной, сложили руки перед собой и, как и положено у евреев, все время качались бы, восторженно цокая языками и восхищенно причмокивая…» Любимов хохотал вместе со всеми.
После пятилетнего отсутствия Любимова в театре Давиду запомнилось сильно возросшее чувство уверенности Юрия Петровича в себе.
«Им, – говорил Боровский о репетициях «Бориса Годунова», – владела уверенность – создается ШЕДЕВР! И это должно быть зафиксировано, записано для истории театра. “Вот у Мейерхольда, – рассуждал Любимов, – да и вообще ни у кого не получалось… А ‘Борис’ – это Шекспир…” Ю. П. заражали (лесть и все в таком роде) Катя и Юлия Добровольская (филолог-переводчик). Они задумали издать за рубежом книгу: Ю. П. ставит “Бориса”…»
Все репетиции – под диктофон. Любимов настолько привык к диктофону, что даже в мастерскую к Давиду стал приходить с ним (Боровский тогда старался придумать «Театральный роман»). Приходил, садился и сразу включал… Однажды бросил Давиду: «Мое мнение узнаешь по записи». У Давида было такое выражение лица, что Юрий Петрович на это выражение ответил: «Да, да! Я так сейчас работаю!»
