Принесли сок натуральный. И орешки – ассорти – подогретые. Кресла мягкой кожи. Раскладываются при желании автоматически, становятся как койка. И так летим – и все время: “Чего желаете, сэр? Закуски приправить каким соусом, – восточным или французским?..” Графиня, сегодня вы добры. Надолго ли?
В Нью-Йорке ждал в отдельном холле. Провела туда леди, которая у выхода из “боинга” стояла с табличкой
…А в Бостоне сервис первого класса обеспечат Андрей и Линуля (Варпаховские. –
Изредка случавшиеся перелеты бизнес-классом Давид называл «компенсацией за херовые отели». Какие только гостиницы во время поездок не попадались! Две звезды – ладно! Однажды в Германии заселили в отель для «голубых», в Амстердаме в отеле «Вашингтон» для того, чтобы попасть в комнату 24, расположенную на террасе на крыше среди печных труб, Давиду приходилось преодолевать 76 «крутых корабельных ступенек» («Пьяному, – записал он, – не подняться. А спуститься – пьяному! – поломать кости…»
Актер Театра имени Леси Украинки Юрий Мажуга рассказывал, как однажды, когда он сидел наверху, в мастерской Давида, одетого в неизменную серо-голубую ковбойку, испачканную краской, любимом месте молодежи театра, и разговаривал с Боровским («Дэва больше любил слушать, нежели говорить, слушал он внимательно, заинтересованно»), туда пришел Даниил Лидер.
Мажуга стал свидетелем разговора двух художников. У них был особый способ общения, понятный только им. Они разговаривали междометиями, взглядами, начинали и не заканчивали фразу, эмоционально подхватывая мысль друг друга. Это была симфония звуков и жестов, весьма гармоничная. «Я, – говорил Мажуга, – мог только догадываться, о чем шла речь».
Режиссер Николай Шейко пришел как-то за Давидом в макетную (дело было в Театре имени Ивана Франко, где Боровский работал над каким-то спектаклем) и увидел его с художником Вадимом Меллером, неподвижно сидевшими, уставившись в макет. Мешать им было неудобно. Ведь не скажешь: «Давид, ты еще долго?» или же «Вадим Георгиевич, вы скоро его отпустите?» Шейко стал ждать подходящего момента, чтобы на него обратили внимание. А Боровский и Меллер продолжали молча сидеть и смотреть на макет.
Вдруг Меллер встал, подошел к подмакетнику и чуть-чуть, едва заметно, сдвинул какую-то деталь. Художники переглянулись и снова стали вглядываться в макет. Потом встал Давид и немного изменил направленный свет. «Как по мне, – рассказывал Шейко, – то в макете ничего не изменилось, но оба с озадаченным видом продолжили вглядываться в работу… И снова поправки… Это выглядело как игра в шахматы: что-то двигают, поправляют, молча разговаривают… И я так и не решился потревожить “гроссмейстеров”, позвать Давида».
Существуй титул «Самый непубличный человек театра», он, несомненно, был бы присужден Давиду Боровскому. Надо было видеть, как его буквально за руку тянут из-за кулис на сцену «на поклоны» после премьер. Это – не позерство, не показная неловкость, а фрагмент образа жизни, в которой не было у него места для проявления публичности, выход под аплодисменты зрителей и крики «браво!», участия в непременных театральных тусовках, не говоря уже об обязательных для любого, наверное, творческого коллектива интригах.
Боровский болезненно, сразу их пресекая, воспринимал любые разговоры о его успехах. Нормально относился только к профессиональным разборам – без «ах!» и «ох!», – которые могли вести его профессиональные коллеги.
«Успех, – сформулировал Давид Боровский, – опасная, разлагающая субстанция. Ежели успех становится необходимостью, то это – болезнь! Вялотекущая гангрена».
Как только Давид заходил в номер очередной – бесчисленной! – гостиницы, куда его заносила судьба театрального кочевника, он, поставив чемодан, немедленно закрывал дверь на ключ: «И я сам себе хозяин. Свобода!» Так Боровский простым «фокусом» с поворотом ключа отключал себя, запершись во временной среде обитания, от тусовки, формальных ритуалов и общественных обязательств.
Он сторонился ставших в новейшие времена привычными всевозможных тусовок, вечеринок, презентаций. Его каждодневными «тусовками» были мастерская и театр.
Но дружеских немноголюдных компаний Давид не избегал. Центром их не становился, конечно, однако в разговорах участвовал, с удовольствием – в меру – выпивал до тех пор, пока не стало пошаливать сердце, и рассказчиком был изумительным. Слова и предложения, тщательно обдумывая каждое, произносил медленно, отчего они становились убедительными, но ни в коем случае не менторскими. Если говорил, надо было слушать.
Эдуард Кочергин называл Боровского «абсолютно преданным театру человеком, редкостным философом, замечавшим по жизни какие-то вещи, которые… становились театром».
