Однажды Вениамин Смехов, было это в 1993 году, когда они с Боровским после огромного успеха в Аахене с оперой «Любовь к трем апельсинам» приступили к работе над комедией Доницетти «Дон Паскуале» в Национальном оперном театре Мангейма, ввел Боровского в мрачное состояние.
Режиссер тогда довел пьесу до чернового прогона с концертмейстером. Смехов и директор театра Клаус Шульц, показывая на стоявший в репетиционном зале заранее приготовленный макет Боровского, говорили артистам в преддверии приезда Давида: «К вам (и к нам) едет гений». И как только Боровский приехал и вошел в репетиционный зал, все встали и зааплодировали.
«Это было ошибкой, – признавался Смехов. – Давида такая встреча покоробила: он же приехал не с певцами трудиться, а с цехами – плотниками, швейниками, мебельщиками, монтировщиками. Ну, и со мной, конечно. А тут – овации. Он сел подальше и так, покоробленный, мрачный, отсидел весь прогон. Ни разу не улыбнулся». Вечером, за ужином, Вениамин на правах друга попытался было пожурить – «Трудно было улыбку скроить? Все же тебя ждали и поглядывали», – но услышал в ответ: «Да на… ты все это? Зря ты им меня выставил… Да я не умею… Неудобно мне…»
Давид пришел в себя тогда только на следующий день. Сразу после завтрака он отправился в мастерские театра, пробыл там до позднего вечера, а потом восхищался, как, впрочем, он всегда восхищался работой мастеровых: «Какие руки! Какая выделка! Кресла сработали – чисто XVIII век!..»
После первого акта на генеральной репетиции Боровский, отстояв час на ногах, отпустил, как сказал Смехов, «редкий комплимент»: «Знаешь, это вышло довольно элегантно».
О том, как к Давиду относился рабочий класс театра (осветители, монтировщики…), вспоминают до сих пор.
На «Таганке»
Прилетая издалека в последние месяцы своей жизни, Владимир Высоцкий, по воспоминаниям Вениамина Смехова, «бежал по театру, почти отчужденно касаясь нас взглядом, ища в таганском доме только одного человека – для своей радости, для души, для “толковища” – искал Давида Боровского».
Осветители, монтировщики приходили по просьбам Высоцкого или Боровского в неурочный час не потому, что великий артист и великий художник умели просить, а потому только, что об этом просили именно они. В театрах Боровского по-особенному любили цеха, и он любил и ценил мастеровых за понимание и доверие.
Не только на «Таганке» – ни в одном другом театре не припомнят такого случая, чтобы кто-то из мастеровых отказался вдруг помогать Боровскому, потому что не понравилось то, что он предлагал сделать. Напротив, любое задание Давида выполняли с удовольствием, потому что оно – от Боровского, которого помнили во всех театрах, в которых он соприкасался с мастеровыми. Станислав Бенедиктов рассказывал, как однажды в Ташкенте к нему подошел костюмер местного театра и попросил отвезти Боровскому пакет с молодым чесноком, сказав: «Давид его обожает!»
«Его слово, – говорит Лев Додин, – всегда было законом даже для самых крутых по характеру людей театра. Театр – искусство компанейское и производственное, огромное количество людей в нем замешано и в нем участвует. Я видел, какой любовью он пользовался у тех, кто выполнял его указания. А кто же любит тех, чьи указания надо выполнять? Его любили костюмеры, монтировщики, столяры. Он был демократом – и не только по убеждению, что бывает довольно часто, а по образу жизни и по образу общения, что случается гораздо реже.
Со столяром он мог обсуждать способ соединения деталей и рисовать этот способ соединения, словно сам был столяром. Я помню, как на предпремьерной репетиции в Парижской опере ему не понравился костюм Саломеи, костюм, который он сочинил сам, – он понял вдруг, как можно сделать лучше. Я был уверен: грядет грандиозный скандал. Но портные сказали: “Если Давид считает, что нужно новое платье, – будет новое платье”. И через 12 часов было новое платье. Оказывается, в мире, где все делается по контракту, все может быть сделано и по душе, если в центре – Человек».
