Поразила Давида «Ангелова кукла» «памятью особой совестливости и доброты» к «бывшим людям», выброшенным «пятизвездным» государством и «гуманным обществом» на помойку. К людям, чудом уцелевшим после сталинского террора, войны и блокады, нищим и голодным, живущим в сырых подвалах и в парадных под лестницами…
«Сцена» «Сценой», Боровский на просьбу редакции с удовольствием откликнулся, но написал после прочтения книги и личное письмо Кочергину:
«Дорогой Эдик!
Читая книгу, я нет-нет да и поглядывал на верх колонки, где на каждой странице (что хорошо) обозначен автор. Мне все казалось, что читаю я Гиляровского или орловского писателя Лескова, а то и новгородца Пешкова Алексея.
Я поражен и потрясен. Собранные вместе твои рассказы о послевоенной жизни “человеков” из подвальных (подвальных “человеков”) действительно удивляют и потрясают.
Если бы не твое имя на странице, мне бы приходилось во время чтения сверяться с титулом – да, точно, это написал Кочергин, мой товарищ по цеху, который давным-давно водил меня по мало кому известным тропам своего любимого Питера, как водят за кулисы людей, впервые попавших в театр.
Твоя книга – это книга писателя Кочергина. Писателя, который умеет еще и рисовать и блестяще сочинять декорации. Скорей всего, прежде ты сочинял декорации, поскольку писательством при Совдепии вряд ли бы прокормил семью. Кому нужны были твои герои. Твой Капитал нужен был стране только тогда, когда на страну напали враги.
Написано (или, как нравится тебе, – нарисовано) замечательным, ярким языком, и, что еще поражает, с горьким юмором. И самое главное – с колоссальным теплом к этому люду, к этой братии никому не нужных человеков.
Если когда-нибудь еще мы соберемся у костра, который ты разведешь, мы вспомним и помянем и твоих родных, и твоих героев.
Рад за твой литературный успех.
Твой
Давид описывал прогулки по Петербургу с Кочергиным, с которым дружил четыре десятилетия (когда Любимов решил поставить на «Таганке» «Ревизскую сказку» и обратился, конечно же, к Боровскому, Давид сказал Юрию Петровичу, что есть художник, который «сделает Гоголя» лучше его, – Кочергин), не меньше:
«Его маршруты сильно отличаются от всех путеводителей… Но уже минут через пять вам станет ясно, что вы рядом с истинным петербуржцем.
Дворцовый Петербург Кочергин знает хорошо, но душа его отдана хижинам…
…Свернем на Рубинштейна, где обещано показать известный толстовский дом начала ХХ века. И как удачно на пути оказался Театр, известный в Европе и в мире, – МДТ. Именно здесь Кочергин сотворил, возможно, лучшие свои декорации. (Лев Додин, характеризуя работу Кочергина над спектаклем “Дом” по Федору Абрамову, говорил: “Это огромной силы символическая декорация. Но символизм как бы снимается тем, что она абсолютно функциональна”.)
Вообще-то Кочергину повезло с профессией. А профессии повезло с Кочергиным.
(Точно такие же слова Боровский может произнести в адрес Бархина, а Кочергин и Бархин – в адрес Боровского.)
Его сценические композиции, особенно если это Пушкин, Достоевский, Распутин, Абрамов, отразили его жизненный опыт и его художественные пристрастия. Ему удалось соединить театр бытовой и условный, натурализм, сюрреализм, дадаизм и русский лубок в единый сплав. Окружая артистов натуральной фактурой и не скрывая магии открытой сцены, очень точно отобранными фрагментами (в которых угадывается целое) он заряжает атмосферу такой правдой, таким драматизмом и столь чувственно, что сфальшивить бывает исключительно трудно, а скорей – совестно.
Бескомпромиссный характер, страсть, знание множества ремесел и живого русского языка помогают ему добиваться осуществления своего замысла.
