Никаких неряшливостей – это Кочергин.
И раз уж речь зашла о театре, можно на время изменить намеченный маршрут, пройти сквозь двор толстовского дома на набережную Фонтанки, где находится другой, тоже знаменитый Театр – БДТ. Здесь ваш Проводник служит главным художником вот уже лет тридцать. И двадцать из них – при абсолютном монархизме или, если угодно, авторитаризме Г. А. Товстоногова (что для Эдуарда Степановича было хоть и торжественно, но мало уютно).
Правда, служил честно и плодотворно…»
Когда в январе 1983 года Кочергин слег на несколько месяцев с инфарктом миокарда, в больницу полетело огромное количество писем. Из многих стран. Какие-то послания Эдуард Степанович опубликовал в очередной своей замечательной книге – «Житие Лидки Петроградской», выделив при этом одно.
«Самое грандиозное лечебное писание-рисование, – сообщил Кочергин, – получил я, будучи еще в реанимации в моей островной больничке, от московского друга-подельника, знаменитого на нашем шарике сценографа-художника театра Давида Боровского. Его образное обращение по поводу моей напасти лучше воспроизвести в подлинном виде».
И – воспроизвел. А мы прочитали:
«Эдик дорогой!
Никак к тебе не вырвусь, все время цейтнот. Но я надеюсь, в апреле повидаемся. Ты будешь дома. Попи…дим про Рай…
Какие планы? Я сейчас за…нный, как ты в декабре. Хочется все бросить и послать… Ты уже не выдержал… Посылай ты всех на х…! Снег. Нева. Питер. “Бабец” и немного капусты и костерок!!!
Очень надеюсь, что мы посидим, поживем в твоем Раю. От Володи и Оли (Владимира Макушенко и Ольги Твардовской. –
Я на месяц уезжаю. Увидимся в апреле. Будь здоров. Не унывай. Все будет окэй.
Целую,
Лев Додин, сравнивая работу с двумя выдающимися художниками – Боровским и Кочергиным, говорил, что Эдуард Степанович более активный человек: «Он иногда вмешивается в репетицию и высказывает артистам прямым текстом, что он о них думает. На последних репетициях “Братьев и сестер” ко мне подходили некоторые артисты, прося расшифровать несколько слов, значение которых они ни в каких словарях не смогли найти…»
В БДТ однажды заместитель директора театра Борис Самойлович Левит так достал Кочергина абсурдными требованиями приходить в театр в определенные часы (с 9.00 до 18.00), как все остальные работники, – требованиями к художнику! – что Эдуард Степанович не выдержал. Для начала он объяснил «этому дуремару», что подчиняется только главному режиссеру, а потом, когда Левит не угомонился и объявил, что намерен наказать художника за прогулы (!), Кочергин, как он рассказывает, «вспомнив свое нехорошее детство, обрушил на него тираду профессиональной воровской ругани и сказал в конце: “А теперь, потрох, беги и стучи высокому начальству на художника”».
Побежал и настучал. Товстоногов вызвал Кочергина к себе и неожиданно спросил: «Эдуард, что на вашем языке означают слова “саловон” и “мандалай”, которыми вы обидели Левита?» «Воры, – ответил Кочергин, – матом не ругаются, а эти слова одни из самых обидных и грязных слов фени. “Саловон” – вонючее сало, “мандалай” – лающая женская писька». Товстоногов рассмеялся, а потом все сделал для того, чтобы не было продолжения.
