Опубликовано это своеобразное эссе Боровского о Бархине, которого Давид называл «неиссякаемым генератором идей, сочинителем и выдумщиком, наделенным абсолютным вкусом противником общепринятого», в журнале «Сцена» № 4 за 2007 год. Оно было написано по просьбе Виктора Березкина для его книги о Сергее Михайловиче Бархине. Текст незавершенный. Перед вылетом в Боготу Давид сказал Березкину по телефону, что завершит после возвращения. Оставшиеся на письменном столе Боровского страницы Марина передала «Сцене».
Михаил Швыдкой, рецензируя в своей постоянной колонке в «Российской газете» телевизионные новеллы Анатолия Смелянского о Боровском, Бархине и Кочергине, написал:
«В самом начале своего рассказа о Сергее Бархине Смелянский вспоминает строки, написанные Давидом Боровским: “А вот идет Бархин…”, разгадывает в них внутренний ритм белого стиха и с невероятным музыкальным чутьем, умением извлекать поэзию из прозы жизни, выдержит его ритм и энергию во всем своем повествовании».
Все, разгаданное Смелянским, – и в книге Боровского «Убегающее пространство», в каждой новелле, наполненной концентрацией мысли, остротой восприятия и лаконизмом воплощения – Эдуард Кочергин называет все это «характерными приметами творческого почерка мастера». Кочергин считает неслучайным совпадением тот факт, что, учась в Художественной школе, Давид хотел стать именно графиком. Боровский даже записи вел, выстраивая прозаические – зачастую абсолютно бытовые строки – как стихотворные: располагая их посреди блокнотного листа и невольно заставляя читающего искать ритм простых фраз. Поэзия, извлеченная из прозы жизни…
Поэзия и в литературных работах Бархина и Кочергина: писательство для них – своего рода компенсация за их, как бы выразился Кочергин, «изобразиловку»…
На Триеннале в Риге случилось так, что организаторы разместили Боровского и Бархина в одном гостиничном номере. Они взяли за правило каждый день гулять по старым рижским улочкам. Молчаливость Давида известна. Но во время этих прогулок Бархин получал изрядную «дозу» рассказов Боровского о послевоенном Киеве, Театре имени Леси Украинки, Анатолии Петрицком, Сергее Параджанове, Викторе Некрасове, Науме Коржавине, Валерии Лобановском, о поездках в Москву на похороны Сталина и на бруковского «Короля Лира»…
Такая разговорчивость Давида означала одно: Бархин стал для него своим.
Как-то заговорившись, они перешли улицу в неположенном месте. К ним подошла женщина-милиционер и оштрафовала на какую-то не очень большую сумму. У Давида при себе была только сторублевая купюра, самая по тем временам крупная, но сдача у милиционера нашлась.
Бархин и Боровский вспоминали подробности послевоенной жизни: двухцветные, с кокеткой и карманами курточки, футбол и футболистов той поры (Давид помнил все составы киевского «Динамо»), электролампочки с хвостиком, белые парадные шлемы милиционеров, бельгийский фильм «Чайки умирают в гавани», который оба любили.
«И хотя, – говорил Сергей Бархин, – Давид был уже генерал, первый сценограф, а я только майор, мы подружились… Давид так же выделялся среди своих, как Леонардо или Микеланджело. А все остальные могут быть достойными, хорошими друзьями, но… Лучше Баха не было».
