Давид Боровский полностью

«Но какое счастье было видеть, – вспоминал Бархин, – как работает, думает и говорит Давид. Каждая встреча с ним, каждый его спектакль, даже каждое его воспоминание и просто слово были всегда школой для меня. Его решения на сцене и в жизни оставались простыми, классическими и современными. Под его настойчивым влиянием изменился и я. Стал делать проще, скромнее по цвету, отказался от вызова, оригинальничанья».

«Один из самых важных театральных мыслителей последней трети ХХ века и первых десятилетий народившегося ХХI, Смелянский своим зорким исследовательским видением определяет тех, кто был вровень режиссерам, преобразившим отечественный театр в минувшие шесть десятков лет, – написал Михаил Швыдкой в рецензии на телевизионный проект Анатолия Смелянского «Изобретение пространства», посвященный Боровскому, Бархину и Кочергину. – Он точно знает, что художники, укорененные в театральном ремесле, не только мастера, но и мастеровые, были свободнее своих великих коллег в волшебстве сценических фантазий. Даже когда растворяли эти фантазии в замыслах Товстоногова, Ефремова, Любимова, Эфроса или Додина. В разговорах со Смелянским эти гениальные (вполне сознательно, без каких бы то ни было преувеличений использую подобный эпитет. – М. Ш.) преобразователи театрального искусства не выпячивают своей творческой роли. Им не надо самоутверждаться. Они самодостаточны. Они с легкостью отдают пальму первенства режиссерам, с которыми они работали. Просто потому, что знают себе цену. Им важно пространство не само по себе, – все они, каждый на свой манер, выражали в нем движение времени и вневременность бытия. Сиюминутность и большие линии истории. Они знают, что коробка сцены способна вместить все. Если к ней относиться честно, она откроет многие из своих тайн. Как, собственно, и человеческая жизнь.

Они не завидовали друг другу. В их общении торжествовала царственная дружественность… Они не боялись соперничества. И щедро делили свою любовь с окружающими их коллегами».

Кочергин, называя себя «питерским выкормышем», симпатизировал полной московской свободе самовыражения Бархина, который не придерживался какого-либо направления в театре того времени, не принадлежал ни к суровому стилю, еще господствующему, как говорил Кочергин, «в нашей изобразиловке, ни к “действенной сценографии”, ни к какой другой “фигне-мигне”. Он принадлежал только себе, был сам собой – Бархиным.

Многие изобразительные его работы тогда шокировали, но всегда останавливали внимание смотрящего на серьезности выражения идеи и блистательном мастерстве исполнения.

Он мне был нужен – как аккумулятор культуры… Он был пропитан генным знанием настоящей великой европейской культуры. При этом абсолютно без какого-либо снобизма, наоборот, в простоте душевной, не замечая своего наследственного культурного богатства, не кичась происхождением, как человек настоящей породы».

Бархин говорил, что режиссеру, который приходит с точным знанием, что он хочет от художника, сразу же хочется отказать. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Кто-то из великих режиссеров советовал первые два месяца ухаживать за художником, как за любовницей, а потом его можно и послать. Это, возможно, действительно так, но только не применительно к «первой тройке».

Лев Додин называл Давида Боровского «великим мэтром современного театра, одним из крупнейших мировых театральных сценографов». Он очень хорошо помнит таганские его работы, которые ему, совсем еще театральному юноше (юноше не по паспорту, а именно по принадлежности к театральному миру: первые спектакли со сценографией Давида Боровского Лев Додин увидел 25-летним), казались «недостижимыми, необъяснимыми, великими свершениями».

Додин говорит, что совсем непросто уместить Боровского и его личность в какую-то одну тему. Если рассуждать на тему «Чехов в связи с Давидом» или «Давид в связи с Чеховым», то, по словам Додина, прежде всего стоит сказать, что «Давид сам был удивительно чеховским человеком: очень стойким, очень хрупким, верным себе и последовательным во всем. Человеком, который на глазах творил себя, превращаясь каждый день во все более образованную и мощную личность. Человеком, который был честен в каждом своем поступке. И человеческом, и художественном. И который умел быть очень твердым и суровым, не обижая людей, с ним связанных, хотя очень часто имел по поводу них довольно непредвзятое и четко сложившееся мнение, но он не скрывал его, он просто умел выражать любую точку зрения не оскорбительно. Мне кажется, все это делали вот эти чеховские черты (не столько черты характера героев, сколько черты самого Чехова) – огромная сознательность и ответственность в подходе к каждому своему жизненному шагу – делало Давида исключительным человеком среди всех нас, делали его действительно интеллигентным среди всех тех, кто иногда порой считался интеллигенцией».