Боровского и Додина объединяло и то, что учителями обоих фактически были ученики Мейерхольда – Леонид Викторович Варпаховский у Давида и Матвей Григорьевич Дубровин у Додина. Дубровин, по свидетельству Льва Абрамовича, был учеником школы Мейерхольда. Долгие годы говорить об этом и проявлять это было опасно, практически запрещено, а в нем чувство формы было мейерхольдовское. Но эта форма рождалась из какого-то большого, подлинного чувства. «Думаю, – говорит Додин, – он не случайно ушел из профессионального театра в то время, когда так трудно было что-либо делать искренне, он был удивительно искренний человек. Он посвятил себя общению с детьми, которое все определило и в его жизни, и в нашей. А режиссер он был замечательный».
Считается – так повелось считать, – что Додин и Боровский занялись совместным сочинением только после ухода Давида с «Таганки». Это не так. К тому времени тандем, еще, понятно, не сложившийся, сделал семь спектаклей.
Их сотрудничество, надо сказать, могло начаться в конце 1970-х годов, когда Лев Абрамович еще работал в Ленинградском областном театре драмы и комедии. Но Давид тогда от «Нового Дон Жуана» под предлогом занятости отказался.
Так что вместе они начали работать в 1985 году (Додин пригласил тогда Боровского, «Таганку» в связи с невозвращением Любимова покинувшего и работавшего в «Современнике») с постановки спектакля по роману Голдинга «Повелитель мух» (премьера состоялась в 1986 году). Додин вспоминает, что Давиду книга эта – применительно к театру – «решительно не понравилась» (хотя роман он считал замечательным). В отличие от Додина, которому она нравилась очень. Боровский считал, что это «рационально, выстроено, неживое, для театра противопоказано, потому что там дело происходит на тропическом острове, где все проросло лианами», назвал все это «лабудой» и от работы этой резко отказался.
И отказывался несколько раз. А Додин, говоря о том, что он приставал к Боровскому «с ножом к горлу» и называл себя «банным листом», продолжал настойчиво уговаривать, подключив к процессу уговоров работавшего тогда в МДТ завпостом Алексея Порай-Кошица.
И Боровский предложил (для того, скорее, чтобы отстали) идею, – которую он – для себя – считал неосуществимой. «Можно представить, – сказал он в кабинете Додина, – что над Ленинградом, над улицей Рубинштейна, над МДТ пролетел самолет и рухнул прямо на сцену. Осколки разлетелись по сцене (вплоть до торчащего из фасада здания хвоста), и среди них артисты размышляют о написанном Голдингом. А больше я ничего придумать не могу и не хочу».
Ошеломленный Додин согласился через две минуты. «Ищите обломки настоящего самолета», – сказал, улыбнувшись, Давид и уехал.
Через две недели ему позвонил Порай-Кошиц и сказал, что в аэропорту Пулково стоит самолет, на котором он должен будет отметить детали, которые ему пригодятся, и самолет потом разрежут и театру отдадут те детали, которые ему нужны.
«Давид, – рассказывает Алексей Порай-Кошиц, – обругал меня матом, сказав, что надеялся, что мы не такие сумасшедшие, чтобы всерьез принимать его идею».
Но Боровский вскоре приехал. С вокзала отправился в аэропорт и цветным мелом выделил на самолете необходимые ему для постановки детали. Их потом и привезли в МДТ. Так что в «Повелителе мух» Боровский установил на сцене остов настоящего разбитого самолета.
На занятие оперой Додина сподвигнул, надо сказать, Клаудио Аббадо (они дружили), буквально заставив делать с ним «Электру» в Зальцбурге.
Посмотрев несколько спектаклей МДТ, Аббадо стал звать Додина на постановку, был очень настойчив и энергичен и легко отметал все возражения режиссера.
Когда Аббадо предложил Додину, операми до той поры не занимавшемуся, поработать над «Электрой», режиссер первым делом подумал о Боровском. «Может быть потому, – рассказывал Лев Абрамович Виктору Березкину в марте 2004 года, – что я знал, что он уже много опер сделал с Любимовым, а я чувствовал себя абсолютным новичком в этом деле и хотелось опереться на того, кто в этот театр уже входил».
С «Электры» Рихарда Штрауса на Пасхальном фестивале в Зальцбурге, собственно, и началось – в 1995 году, еще до ухода Давида с «Таганки», – «оперное сотрудничество» Боровского с Додиным. Дирижерскую палочку Аббадо Римма Кречетова назвала «дважды волшебной». Ее взмах в 1975 году в «Ла Скала» зафиксировал рождение «оперного союза» Юрия Любимова и Давида Боровского, а 20 лет спустя – Льва Додина и Давида Боровского.
Во время ужина в ресторанчике на Елисейским Полях Додин, как он вспоминает, «с волнением и страхом» рассказал Давиду о возникшем варианте с «Электрой». «Я, – ответил Давид, – не знаю, что, как, я не уверен, давайте, я попробую сделать. Если получится, значит, будем делать».
