Додин, хорошо знавший все работы Боровского на «Таганке», какое-то время не отождествлял его с именем «Давид». Когда Лев Абрамович начинал работать с Эдуардом Кочергиным, Кочергин, в ответ на предложение что-то уточнить в макете, смотрел на Додина с таким явным неодобрением и, по словам режиссера, «немножко брезгливо и жалостливо» говорил: «Давиду бы это не понравилось». Додин все пытался понять: о каком Давиде – из Библии или из мифологии – идет речь. А потом сообразил, что самый мифологический герой в театре – это Давид Боровский.
В Театре имени Леси Украинки можно было услышать: «Боровский бы так не стал делать» и «Давид бы это забраковал».
«И действительно, – говорит Лев Додин, – все сверяется по нему. Он не просто большой художник, он открыл нам новый мир. Вот как Ван Гог открыл нам новый мир или возможность нового взгляда на мир. Так он открыл нам новый взгляд на мир театра, на его возможности. Заново открыл. Может, благодаря этому сегодня, когда на пути театра заросли сорной травы, все-таки не все зарастает, не вполне, остаются тропинки!»
После того как Боровский ушел из «колхоза» и они с Додиным стали основательно сотрудничать, Кочергин сказал Льву Абрамовичу: «Хорошо, что ты его “подобрал”. В исполнении кого-либо другого это слово, скорее всего, покоробило бы, но только не в исполнении Кочергина, блестяще русским языком владеющего, замечательного прозаика. «Подобрал» у него не имеет ничего общего с «облагодетельствовал» несчастного, оказавшегося не у дел, а означает только одно: Додин понимал (и давно понимал), какой слиток может оказаться у него в руках.
В МДТ тогда появился усталый человек с тихим лицом и медленной речью, во всем внешне контрастный бурному и властному Эдуарду Кочергину.
«Кочергин, – говорит, сравнивая темпераменты художников, Додин, – походил на хулигана, Боровский – на местечкового портного, привыкшего гасить напор клиентов. В важных обстоятельствах он явно предпочитал ватман – разговорам, наглядность чертежа – словесным кружевам. Говорил мало и взвешенно, точно проводил карандашом линию, тщательно выбирал слова и избегал эмоциональных всплесков».
Додин ощущал в Боровском то спокойствие, душевную ясность и силу, которые в совокупности называются мудростью.
Боровский всегда был очень точен в решении формальных проблем, остро их ощущал и не считал возможным хотя бы одну из них оставить нерешенной. В этом смысле он терзал себя до последнего.
«Я помню, – рассказывает Лев Додин, – несколько вариантов «Демона», которые он делал постепенно-постепенно, как бы концентрируя весь материал, отжимая его, как молоко при изготовлении сыра, – все больше, больше и больше. При этом решал и чисто технологические проблемы: где будут появляться артисты, как они будут уходить. То есть то, что многих художников как бы не заботит. Боровский же желает распорядиться пространством сам и, с одной стороны, помочь режиссеру, а с другой – поставить режиссера перед некими очень точными законами, которым нельзя не следовать, потому что тогда все разрушится. И вот в этой истории с “Демоном”, где уже все было красиво, и мне нравилось и, думаю, что театру бы понравилось, но он все еще себя мучил и мучил, потому что оставались не до конца проработанными несколько таких формальных вещей, как появление артистов, уход артистов, смена хора на солистов. Это его очень тревожило, и он не успокоился, пока не нашлось жесткое формальное решение, которое он никогда не оставляет на волю конструкторов…»
К середине 1980-х Давид Боровский уже сделал свои главные спектакли, резко разделившие историю русской сценографии на «до Боровского» и «после Боровского». Объясняя, почему среди коллег-художников Давид занимал место особое и отдельное, Эдуард Кочергин среди прочего выделил как главное: «Он от нашей формы художнической выходит в режиссуру… Я мыслю как художник, конкретно, в смысле изобразиловки, а он мыслит категориями театра уже глобального, он этими категориями владеет».
Додин и Боровский создали вместе («сочинили», как говорит Лев Абрамович) много спектаклей. Став после ухода Давида с Таганки соратниками, соавторами, они поколесили по Европе, ставя спектакли на лучших театральных сценах континента, сотрудничали в МДТ и – подружились.
«Надо сказать, – говорил Лев Додин еще при жизни Давида, – что довольно много поработав и продолжая работать сейчас, мне все равно иногда хочется ущипнуть себя за что-нибудь на теле и проверить: не сон ли это, что я действительно вот так, на короткой ноге, что называется, сотрудничаю с великим мастером нашего времени».
Додина в Боровском привлекало, в том числе, и такое немаловажное в любые времена обстоятельство, как отвращение к заигрыванию с властями. Давид решал только художественные задачи. На них были направлены все его усилия и усилия всех, кто работал рядом с ним.
Льва Абрамовича изумляли познания Давида в том, что имело отношение к большой литературе. Боровский не наизусть, конечно, но осмысленно знал всего Чехова, всего Шекспира.
